Чтение онлайн

Грязный Нэд явно приготовился всласть поскандалить:

– Кто ты, к черту…

– Моя фамилия – Пули, – голос его светлости звучал с похвальным спокойствием, – я председатель комитета по проведению поединка. Мой вам совет – немедленно покиньте эту комнату.

– А это кто такой? – Темнокожий боксер пренебрежительно ткнул пальцем в сторону духовного лица.

– Моя фамилия – Браун, – ответил коротышка-священник. – И советую вам незамедлительно покинуть эту страну.

Некоторое время боксер стоял, свирепо глядя на всех, а затем, к удивлению Фламбо и остальных, вышел, напоследок от души хлопнув дверью.

– Что ж, – отец Браун взъерошил свои пепельно-русые волосы. – Великолепный образчик итальянца, достойный резца самого Леонардо да Винчи, не правда ли?

– Послушайте, – сказал лорд Пули, – я взял на себя немалую ответственность, основываясь лишь на ваших голословных утверждениях. Полагаю, вы просто обязаны оказать мне услугу взамен и подробно поведать об этом деле.

– Справедливое утверждение, милорд, – кивнул отец Браун. – Думаю, много времени я у вас не отниму.

Священник положил маленькую кожаную книжицу обратно в карман пальто и начал свой рассказ:

– Как мне кажется, все необходимое из этой книги я вам прочел, но если вы захотите убедиться в правоте моих слов, то, разумеется, можете заглянуть в нее снова. Чернокожий, только что покинувший нас, является одним из самых опасных людей на всем земном шаре. Он мыслит как европеец, но его чувства – это чувства людоеда. Именно с его подачи понятная всем честная резня, принятая у его собратьев-варваров, превратилась в очень современное, научно обоснованное тайное общество убийц. Ему невдомек, что мне известно об этом. Впрочем, он также не знает, что я фактически неспособен это доказать.

Наступила тишина. Затем отец Браун заговорил вновь:

– Допустим, я хочу убить кого-либо. Но будет ли наилучшим решением убедиться, что мы с этим человеком остались наедине?

Глаза лорда Пули вновь приобрели обычный холодный блеск. Взглянув на коротышку-священника, он процедил:

– Думаю, да, будет. Если вы, конечно, действительно хотите убить кого-либо.

Отец Браун так решительно замотал головой, словно был заправским убийцей с куда более обширным опытом.

– Вот и Фламбо так считает, – вздохнул он. – Однако давайте поразмыслим. Чем более одиноким чувствует себя человек, тем меньше шансов, что так оно и есть. Вокруг него много открытого пространства, и оно заставляет его остро ощущать одиночество. Разве вы никогда не видели одинокого пахаря на холме или пастуха в долинах? Вы ни разу не прогуливались вдоль обрыва, наблюдая за одиноким человеком, находящимся на побережье? Неужто не замечали, как он, к примеру, охотится на краба? А если бы вместо краба был, к примеру, его кредитор – неужели не увидали бы этого? Нет и снова нет! Для рационально мыслящего убийцы, каким могли бы стать мы с вами, этот план избавиться от всеобщего внимания совершенно неприемлем.

– Но что еще можно предпринять?

– Только одно, – отвечал священник. – Убедиться, что всеобщее внимание приковано к чему-либо другому. Человек задушен под большой трибуной ипподрома в Эпсоме. Кто угодно мог увидеть, как это произошло, пока стадион пустовал, – любой бродяга с возвышенности либо автомобилист, едущий по холмам. Но никто ничего не увидит, когда трибуны забиты до отказа, когда все орут, а фаворит финиширует первым или же проигрывает забег. Захлестнуть шею удавкой и спустить тело под трибуну можно за один миг – при условии, конечно, что этот миг выбран правильно. – Обернувшись к Фламбо, священник продолжил: – То же самое, разумеется, произошло с тем беднягой, что покоится под эстрадной сценой. Он был выброшен в пролом (неслучайный пролом, естественно) именно в тот кульминационный момент представления, когда смычок великого скрипача или голос великого певца довел всех до экстаза. И, конечно, сегодня нокаутирующий удар оказался бы далеко не единственным ударом. Этот маленький фокус Грязный Нэд перенял у старого бога из гонга.

Лорд Пули встрепенулся:

– Кстати говоря, Мальволи…

– Мальволи никак в этом не замешан, – ответил священник. – Я уверен, он привез с собой итальянских болельщиков, однако наши любезные друзья – вовсе не итальянцы. Они октероны [73] и прочие разные полукровки родом из Африки. Полагаю, для нас, англичан, все иностранцы на одно лицо – особенно если они смуглые и грязные. – Отец Браун, внезапно улыбнувшись, добавил: – Я также сильно сомневаюсь, будто англичане опустятся до того, чтобы отыскать хотя бы небольшую позитивную разницу между моралью, которую проповедует моя религия, и тем, что процветает в вудуистских культах.

Прежде чем двое приятелей вновь увидели берега Сивуда, прошло много времени. Весна вкупе с курортным сезоном властно вступили в свои права, и побережье было переполнено курортниками, жаждущими попасть в кабинки для раздевания, а странствующие проповедники перемешались с чернокожими музыкантами.

Впрочем, хоть время и прошло, однако скандал, вызванный разоблачением чудовищного тайного общества, был в самом разгаре, пусть даже секрет его создания умирал вместе с создателями. Владельца отеля нашли мертвым в море – его тело дрейфовало по течению как сплетение водорослей. Правый глаз этого человека был мирно закрыт, но левый – широко раскрыт и стеклянно поблескивал в лунном свете. Что же до Грязного Нэда, то полиция догнала его в паре миль от Сивуда, между тем он поочередно прикончил трех полицейских точным ударом левой. Оставшийся в живых офицер растерялся – точнее, был оглушен, – и негру удалось уйти. Этого оказалось достаточно, чтобы вся английская пресса взорвалась негодующими заголовками и в течение месяца или двух основной проблемой Британской Империи было воспрепятствовать «убийственному во всех смыслах черномазому красавчику» удрать через какой-нибудь английский порт. Люди, чье телосложение хоть немного напоминало фигуру беглеца, подвергались немыслимым проверкам. В частности, перед тем как взойти на борт любого корабля, они должны были тщательно мыть и чистить лицо, словно белую кожу можно было нацепить на себя наподобие маски или подделать при помощи грима. Каждый негр в Англии попал под действие специального закона и обязан был зарегистрироваться. Капитаны выходящих в море кораблей относились к возможности взять на борт чернокожего примерно так же, как к предложению покатать василиска.

В общем, к апрелю, когда Фламбо и отец Браун вновь стояли на знакомой набережной, опершись на парапет, словосочетание «Черный Человек» для англичан, внезапно узнавших о силе свирепого тайного общества, наводящего ужас, многочисленного и хранящего закон молчания, стало означать примерно то же, что когда-то значило для шотландцев, – то есть самого дьявола.

– Уверен, он все еще в Англии, – заметил Фламбо. – Наверняка забился в самую глубокую нору. Его бы схватили в любом порту, вздумай он выдать себя за белого.

– Видите ли, он по-настоящему умен, – извиняющимся тоном отвечал отец Браун. – Не сомневаюсь, что выдавать себя за белого он не станет.

– Допустим. И как же он поступит в таком случае?

– Полагаю, он выдаст себя за негра, – сказал отец Браун.

Фламбо, беззаботно опиравшийся на парапет, рассмеялся от неожиданности и воскликнул:

– Ну, знаете ли!

Отец Браун, склонившийся над парапетом столь же безмятежно, вместо ответа ткнул пальцем в сторону побережья, где распевали песни музыканты, старательно загримированные под чернокожих.

Все эти разговоры о детективных сюжетах на железной дороге погрузили меня в пучину воспоминаний. Не буду говорить, что в этой истории правда, а что нет – вы сами скоро поймете: она не содержит и слова лжи. В ней также нет ни разгадки, ни концовки. Как и многие события в нашей жизни, это лишь фрагмент головоломки, чрезвычайно увлекательной, но непостижимой для человеческого ума. Вся сложность жизни в том, что в ней слишком много интересного, и потому внимание наше ни на чем подолгу не задерживается. Мелочи, которых мы не замечаем, на самом деле – обрывки бесчисленных историй, а наше обыденное и бесцельное существование – тысячи увлекательных детективных сюжетов, спутавшихся в единый клубок.

То, что я пережил, сродни всему этому, и как бы то ни было, это вовсе не выдумка. Я не измышлял события, те немногие, которыми богата данная история; но что еще более важно, я не выдумывал атмосферу той местности, а ведь именно в ней заключался весь ужас происходящего. Я помню все так, словно вижу наяву, и описывать буду именно то, что вижу.

В серый осенний полдень несколько лет назад я стоял у вокзала в Оксфорде, собираясь взять билет до Лондона. И по какой-то причине – от праздности ли, от пустоты в голове или в бледно-пепельном небе, от холода ли – взбрела мне в голову прихоть не ехать поездом, а выйти на дорогу и пройти пешком хотя бы часть пути. Уж не знаю, как оно у вас, но пасмурная погода, в которую у всех все валится из рук, впускает в мою жизнь романтику и стремление к движению. В ясные дни мне ничего не хочется; мир совершенен и прекрасен, остается лишь любоваться им. Под бирюзовым куполом неба меня тянет на приключения не больше, чем под куполом церкви. Но когда фон нашего бренного существования сереет, во имя священного побуждения к жизни я стремлюсь расцветить его огнем и кровью. Если блекнут небеса, человек сияет ярче обычного. Когда на небе свинцом и тусклым серебром постановлено ничему не происходить, именно в тот момент бессмертная душа, вершина творения сущего, возвышается и молвит – да произойдет! Даже если произойдет всего лишь убийство полицейского. Но это только отвлеченные рассуждения все о том же – тусклое небо пробудило во мне жажду перемен, скучная погода отвратила от скучного поезда, так что я двинулся в путь по проселочным дорогам. Вероятно, именно в тот момент и город, и небо причудливым образом прокляли меня: спустя годы я написал в статье для «Дэйли Ньюс» о сэре Джордже Тревельяне [74] из Оксфорда, прекрасно зная, что он работал в Кембридже.