Чтение онлайн

Протокол был раздавлен. Он молча забрал доклад и попятился к выходу, чувствуя себя глупцом. В коридоре, где снова можно было дышать, он остановился. К стойке, за которой сидел высушенный клерк, боязливо подошёл маленький торговец в дорогом костюме. Он огляделся, наклонился к клерку и прошептал так тихо, что Протокол едва расслышал:

— Прошу прощения… я слышал… у вас тут есть один интересный труд… насчёт… ну, вы понимаете… будущего. Нельзя ли… чисто для внутреннего пользования… получить копию? Моя гильдия была бы очень… заинтересована.

И в этот момент по спине Протокола пробежал холод, не имеющий ничего общего с погодой. Он понял. С ужасающей, тошнотворной ясностью. Проблема была не в том, что кто-то один, будь то разгневанная аристократка или бездушный голем, остановил время.

Проблема была гораздо, гораздо хуже.

Проблема была в том, что идея остановить время оказалась чертовски хорошей идеей. И она начала распространяться, как чума.

Для большинства жителей Анк-Морпорка день, который отказался заканчиваться, был источником нарастающего раздражения. Он начинался с недоумения, перетекал в тревогу, а к четвёртому или пятому «утру» устоялся в виде угрюмой рутины, приправленной глобальной нехваткой чистых носков.

Но для констебля-аналитика Протокола это были лучшие дни в его жизни.

Он был счастлив.

И это его немного пугало.

Он опустился на колени, и форменные брюки погрузились в прохладную, податливую грязь переулка где-то в недрах Тёмных подворотен. На лице его застыло выражение священного восторга — такой бывает у часовщика, нашедшего единственно верную шестерёнку, или у библиотекаря, узревшего все книги на своих местах. Мир наконец-то перестал дёргаться и суетиться. Он замер, превратившись в идеальное, статичное место преступления. В гигантский, открытый для изучения архив.

— Ну, эм… Протокол? — Голос констебля Оглобли, неуклюжий и неуместный, нарушил благоговейную тишину. Оглобля вот уже час безуспешно пытался выглядеть занятым, перекладывая один и тот же булыжник с места на место, словно репетируя некую очень медленную и очень бессмысленную пьесу. — Может, это… вернёмся в участок? Чаю выпьем? Он ведь всё равно не остынет.

Протокол его проигнорировал. Он работал. Вооружённый складной латунной линейкой и циркулем из своего персонального полевого набора «Для ведения следствия в условиях строгой отчётности», он скрупулёзно замерял глубину отпечатка в застывшей грязи. Для него это была не грязь. Это был первичный документ.

— Так, — пробормотал он себе под нос, и пар от его дыхания на мгновение повис в неподвижном воздухе. Он чиркнул в блокноте, перо скрипнуло с удовлетворительным треском. — Отпечаток сапога, размер сорок четвёртый, износ каблука — тридцать процентов, предположительно принадлежит Дрыггсу-Карманнику. Угол вхождения в грязевую массу — двенадцать градусов. Указывает на поспешное отступление, а не на уверенную ходьбу. Запротоколировано.

Он сместился на несколько дюймов, его движения были точны и выверены, как у хирурга.

— А вот это… это интересно. Серия из восьми идентичных круглых отпечатков с едва заметными радиальными бороздками. Похоже на присоски. Не числится ни в одном справочнике обуви. Надлежит завести новую карточку.

Для Протокола это были не следы. Это были данные. Это были факты, застывшие в янтаре времени, безупречные и не подлежащие оспариванию. Он уже составил три листа «Карты Перемещений Основных и Второстепенных Подозреваемых в День-Который-Не-Закончился» и чувствовал, как внутри него разливается тёплое, уютное, как старый плед, чувство порядка.

Чтобы проверить алиби одного мелкого воришки, который клялся, что в момент очередного ограбления мирно покупал сосисочку в тесте, Протокол зашёл в особенно тихий, глухой тупик. Он сверился со своими карманными часами. Одиннадцать ноль три. Пора. Прикрыв глаза, он позволил миру сузиться до слуха. В ушах стоял монотонный гул застывшего города — тишина, у которой была своя плотность, своя текстура, похожая на многолетнюю пыль. Минуту не происходило ничего. А затем, ровно в 11:04, воздух дрогнул.

Это был не звук. Это был акустический призрак, фантомная конечность вчерашнего дня. Сначала раздался отчаянный, надтреснутый вопль, такой живой, что, казалось, можно потрогать его отчаяние руками:

— ПРОДАЮ ГОРЯЧИЕ СОСИСОЧКИ В ТЕСТЕ!

Сразу за ним — характерный, влажный шлепок, с которым одинокая сосисочка встретилась с булыжной мостовой. Затем последовало тихое, но исполненное такой вселенской скорби ругательство, что у Протокола на мгновение защемило сердце из чисто профессионального сочувствия. И наконец, финальным аккордом прозвучал быстрый, удаляющийся писк крысы, которая, очевидно, только что обеспечила себе «вчерашний» обед.

Протокол открыл глаза и удовлетворённо кивнул. В блокноте появилась новая пометка: «Свидетель Сосисочник. Алиби подтверждено акустически. Приобщить к делу запись о крысе как о возможном соучастнике или несанкционированном конфискаторе вещественных доказательств».

В этот момент он испытал укол чистого, незамутнённого счастья. Никаких противоречивых показаний, никаких «я не помню», никаких пьяных свидетелей. Только факты, повторяющиеся с точностью часового механизма. Мир наконец-то стал упорядоченным, предсказуемым и, что самое главное, полностью документируемым.

Но тут же, следом за счастьем, пришёл холодный укол совести. Он был рад тому, что вселенная сломалась. Он, страж порядка, наслаждался величайшим беспорядком в истории. Он тщательно переписал свои наблюдения в официальный отчёт, но чувствовал, как внутри зудит беспокойство. Для его тайного «Журнала Несовершённых Подвигов» эта скрупулёзная, почти лабораторная работа была слишком… прозаична. Там, на страницах его тетради, он, констебль-аналитик Протокол, сражался с драконами беззакония и в одиночку противостоял ордам хаоса. А здесь он измерял следы в грязи. Ему нужен был злодей. Настоящий, с коварным планом и безумным смехом. А не просто набор данных.

Он шёл по направлению к Незримому Университету, и этот внутренний парадокс шёл рядом с ним, как невидимый напарник. Его путь пролегал мимо площади, где обычно толпились студенты и разносчики сомнительной еды. Сейчас она была почти пуста, если не считать небольшого скопления людей у подножия одной из башен. Их фигуры были напряжены в ожидании. В центре этого скопления сидели сержант Колон и капрал Шноббс.

Они не патрулировали. Они работали.

На земле перед ними мелом красовались три концентрических круга с грубо намалёванными цифрами: «1», «3» и «5». Шноббс, с видом опытного букмекера и лицом, выражавшим крайнюю степень интеллектуального напряжения, принимал ставки от пары скучающих портовых грузчиков и одного подозрительно умного тролля, который пытался расплатиться булыжником.