Чтение онлайн

прощения в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой

возможности. Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья

Александровна жила одна в деревне.

Петровками, в воскресенье, Дарья Александровна ездила к обедне

причащать всех своих детей. Дарья Александровна в своих задушевных,

философских разговорах с сестрой, матерью, друзьями очень часто удивляла их

своим вольнодумством относительно религии. У ней была своя странная религия

метемпсихозы, в которую она твердо верила, мало заботясь о догматах церкви.

Но в семье она - и не для того только, чтобы показывать пример, а от всей

души - строго исполняла все церковные требования, и то, что дети около года

не были у причастия, очень беспокоило ее, и, с полным одобрением и

сочувствием Матрены Филимоновны, она решила совершить это теперь летом.

Дарья Александровна за несколько дней вперед обдумала, как одеть всех

детей. Были сшиты, переделаны и вымыты платья, выпущены рубцы и оборки,

пришиты пуговки и приготовлены ленты. Одно платье на Таню, которое взялась

шить англичанка, испортило много крови Дарье Александровне. Англичанка,

перешивая, сделала выточки не на месте, слишком вынула рукава и совсем было

испортила платье. Тане подхватило плечи так, что видеть было больно. Но

Матрена Филимоновна догадалась вставить клинья и сделать пелеринку. Дело

поправилось, но с англичанкой произошла было почти ссора. Наутро, однако,

все устроилось, и к девяти часам - срок, до которого просили батюшку

подождать с обедней, - сияющие радостью, разодетые дети стояли у крыльца

пред коляской, дожидаясь матери.

В коляску, вместо заминающегося Ворона, запрягли, по протекции Матрены

Филимоновны, приказчикова Бурого, и Дарья Александровна, задержанная

заботами о своем туалете, одетая в белое кисейное платье, вышла садиться.

Дарья Александровна причесывалась и одевалась с заботой и волнением.

Прежде она одевалась для себя, чтобы быть красивой и нравиться; потом, чем

больше она старелась, тем неприятнее ей становилось одеваться; она видела,

как она подурнела. Но теперь она опять одевалась с удовольствием и

волнением. Теперь она одевалась не для себя, не для своей красоты, а для

того, чтоб она, как мать этих прелестей, не испортила общего впечатления. И,

посмотревшись в последний раз в зеркало, она осталась довольна собой. Она

была хороша. Не так хороша, как она, бывало, хотела быть хороша на бале, но

хороша для той цели, которую она теперь имела в виду.

В церкви никого, кроме мужиков и дворников и их баб, не было. Но Дарья

Александровна видела, или ей казалось, что видела, восхищение, возбуждаемое

ее детьми и ею. Дети не только были прекрасны собой в своих нарядных

платьицах, но они были милы тем, как хорошо они себя держали. Алеша, правда,

стоял не совсем хорошо: он все поворачивался и хотел видеть сзади свою

курточку; но все-таки он был необыкновенно мил. Таня стояла как большая и

смотрела за маленькими. Но меньшая, Лили, была прелестна своим наивным

удивлением пред всем, и трудно было не улыбнуться, когда, причастившись, она

сказала: "Please, some more".

Возвращаясь домой, дети чувствовали, что что-то торжественное

совершилось, и были очень смирны.

Все шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было

хуже всего, не послушался англичанки и был оставлен без сладкого пирога.

Дарья Александровна не допустила бы в такой день до наказания, если б она

была тут; но надо было поддержать распоряжение англичанки, и она подтвердила

ее решение, что Грише не будет сладкого пирога. Это испортило немного общую

радость.

Гриша плакал, говоря, что и Николенька свистал, но что вот его не

наказали, и что он не от пирога плачет, - ему все равно, - но о том, что с

ним несправедливы. Это было слишком уже грустно, и Дарья Александровна

решилась, переговорив с англичанкой, простить Гришу и пошла к ней. Но тут,

проходя чрез залу, она увидала сцену, заполнившую такою радостью ее сердце,

что слезы выступали ей на глаза, и она сама простила преступника.

Наказанный сидел в зале на угловом окне; подле него стояла Таня с

тарелкой. Под видом желания обеда для кукол, она попросила у англичанки

позволения снести свою порцию пирога в детскую и вместо этого принесла ее

брату. Продолжая плакать о несправедливости претерпенного им наказания, он

ел принесенный пирог и сквозь рыдания приговаривал: "Ешь сама, вместе будем

есть... вместе".

На Таню сначала подействовала жалость за Гришу, потом сознание своего

добродетельного поступка, и слезы у ней тоже стояли в глазах; но она, не

отказываясь, ела свою долю.

Увидав мать, они испугались, но, вглядевшись в ее лицо, поняли, что они

делают хорошо, засмеялись и с полными пирогом ртами стали обтирать

улыбающиеся губы руками и измазали все свои сияющие лица слезами и вареньем.

– Матушки!! Новое белое платье! Таня! Гриша!
– говорила мать, стараясь

спасти платье, но со слезами на глазах улыбаясь блаженною, восторженною

улыбкой.

Новые платья сняли, велели надеть девочкам блузки, а мальчикам старые

курточки и велели закладывать линейку - опять, к огорчению приказчика,

Бурого в дышло, - чтоб ехать за грибами и на купальню. Стон восторженного

визга поднялся в детской и не умолкал до самого отъезда на купальню.

Грибов набрали целую корзинку, даже Лили нашла березовый гриб. Прежде

бывало так, что мисс Гуль найдет и покажет ей; но теперь она сама нашла

большой березовый шлюпик, и был общий восторженный крик: "Лили нашла