Анна-Мария
Шрифт:
— Это пленный, он работает у нас в поле. Смирный… — сказал Селестен. Как говорят: «Он не кусается»…
На вертеле, в очаге, жарились три курицы. Марта что-то помешивала в черном, подвешенном над огнем котле, из котла валил белый пар. Настоящая колдунья… Селестен лил воду над оловянным тазом на руки Анне-Марии.
— Вас не пугает такая жизнь?
Нет, не пугает. Никогда еще Селестен не видел ее такой веселой; в сущности, до этого дня он вообще не видел ее веселой. Он пожалел, что не знал ее, когда ей было двадцать лет… Нет, такая жизнь не пугала Анну-Марию, здесь было столько воздуху, что можно было прополоскать в нем и голову и сердце, здесь была гаррига… Эта жизнь не пугала ее, несмотря на присутствие Селестена, трех молчаливых мужчин, старухи с пергаментным лицом и больной, спрятанной где-то в доме-крепости… Анну-Марию охватило чувство беспричинного ликования — ах, как бы ей хотелось уйти в гарригу и переночевать там под открытым небом, одной, без дум, без воспоминаний, без мыслей о завтрашнем дне…
После завтрака Анна-Мария чудесно проспала целый час на кроваво-красной кровати. Селестен ждал ее в большой зале, он был в шортах, с ножом у пояса. Они вышли и долго-долго гуляли. Приходилось то взбираться вверх, то спускаться. Низкие серые стены окаймляли несуществующие дороги; кустарник, низенькие пробковые дубы, изредка большие деревья, росшие в одиночку и группами, и повсюду — лаванда… Чем дальше шла Анна-Мария, тем меньше она чувствовала усталость: воздух нес ее словно на крыльях. Было здесь много миндальных деревьев, ветви гнулись под тяжестью миндаля, он падал на землю. За одним из пригорков показались стены фермы, сложенные все из того же жемчужно-серого камня. Поле, обсаженное фруктовыми деревьями… Селестен нарвал слив, больших, желтых, сладких. «Мне можно, меня здесь знают». Возле дома, не сходя с места, залаяла собака и замолчала, как только они подошли ближе. Какая-то женщина юркнула в дом: «Такой уж у них нрав в здешних местах…»
Долго еще Анна-Мария и Селестен бродили по гарриге, а вокруг пахло лавандой, и до самого горизонта расстилалась эта бескрайняя земля.
— Сейчас мы подойдем к ферме, где располагалось первое организованное мною маки… Смотрите, вот здесь было наше стрельбище…
Желтая песчаная площадка на склоне холма пряталась за густой зарослью кустарника. Анна-Мария и Селестен поднимались, карабкаясь по навалам камней, приминая траву. Заброшенная ферма стояла в гуще деревьев, так удачно маскировавших ее, что отсюда она была почти не видна. Чтобы подойти к дому, надо было продраться сквозь густой терновник. Селестен прокладывал путь, наступая на колючие ветки, придерживая их, и все же Анна-Мария в кровь исцарапала ноги, а косынку, которой она повязалась, на каждом шагу срывало с головы. Они добрались до двери с большой, выведенной неумелой рукой надписью: «МАКИ». Такая же надпись была на стене в первой комнате. Маленький серый зверек — не то крыса, не то белка, а скорее всего выдра, — испуганно пробежал вдоль потолочной балки и исчез в стене. В сущности, потолка уже не было; под дырявой крышей осталась одна балка. Во второй комнате, поменьше, в очаге еще лежала кучка золы, а потолок был так закопчен, будто костер здесь разводили прямо посреди комнаты. «Вполне возможно, — заметил Селестен, — мы здесь очень мерзли». На полу валялась солома, дырявая кастрюля, скамейка, сколоченная из ящиков. Селестен взял Анну-Марию за плечи: «Здесь мы по-настоящему одни, — сказал он, — Адам и Ева… До нас никто не ведал греха…»
Когда они вышли из дому, продравшись сквозь терновник, как сквозь колючую проволоку, солнце ослепило их — так бывает, когда среди бела дня выходишь из кино. По другую сторону дома — лужайка, миндальные деревья, колодец… Они присели в тени, на край колодца; Селестен собирал миндаль, колол его камнем; ядра были белые, сладкие…
— Как мы все же были наивны поначалу… — говорил Селестен. — Ведь только сумасшедшему могло прийти в голову такое: устроить лагерь в нескольких километрах от собственного дома… Бог милостив к безумцам. Каждому свое, кого выручает чутье, кому просто везет… Эти страшные годы непрерывных скачек с препятствиями были проверкой характера, способности жертвовать собой… Как только было заключено перемирие, мы спрятали оружие, и я тут же принялся сколачивать группу. Чистая кустарщина, к тому же, признаюсь, я не очень хорошо представлял себе, к чему это приведет… Мне никогда и в голову не приходило бежать в Лондон; англичан я всегда терпеть не мог. Они с нами немало злых шуток сыграли… Потом в Лионе я столкнулся с доктором Арнольдом — во время войны он был у нас полковым врачом. Глубоко штатский человек, и военная форма тут ничего не меняла: он все равно оставался штатским, что не мешало ему быть безрассудно храбрым… Арнольд свел меня с одним человеком — с неким Домиником… И, видит бог, внешность его к доверию не располагала… Я так и не узнал, чем он занимался в мирное время. Доминик попросил меня найти ему место для установки радиопередатчика. Это был необыкновенный человек. Кентавр с велосипедным колесом вместо лошадиного крупа… Когда боши его сцапали, у нас вся работа развалилась… Пришлось мне бежать в Лондон: они напали на мой след… и я оказался в БСРА. Думал ли я когда-нибудь, что окажусь на секретной работе.
Анна-Мария слушала, сидя на краю колодца, слегка наклонив голову, сложив руки на коленях… Селестен украдкой посматривал на нее: пейзаж словно создан, чтобы служить ей фоном — миндальное дерево, колодец, высокое небо. Для полноты картины недоставало только младенца на ее коленях…
Они пошли обратно. На дороге все тот же парень в резиновых сапогах с отворотами нагружал тележку хворостом. «Ну, ну!» — кричал он, урезонивая лошадь, которой наскучило стоять на месте.
Внутри зубчатой стены, в открытую дверь хлева, было видно, как Марта, присев на корточки, доила корову. Пленный убирал сено.
— Можно осмотреть башню? — спросила Анна-Мария. — Вы говорили, под ней подземелье?
— В другой раз, если не возражаете… мне надо отдать кое-какие распоряжения… Я сейчас же вернусь к вам… Стол будет накрыт в вашей комнате, как вы хотели…
Теперь, когда догоравшее солнце светило как бы отраженным светом, гаррига за полукруглым, широким, словно арка, окном вырисовывалась четко и ясно. Против окна — ферма, поля, окаймленные деревьями, с которых Селестен нарвал слив… Далеко-далеко слева, где чуть виднелась группа деревьев, должно быть, ферма маки, гаррига меняла свой облик, она не походила больше на океан с застывшими волнами земли и пеной кустарника.
Стол уже был накрыт в нише, обрамленной красными бархатными портьерами с золотой бахромой. Точно маленькая театральная сцена, где огни рампы заменял свет, шедший от гарриги. Комната тонула в сером предвечернем полумраке. Постель была приготовлена, и Анна-Мария прилегла. Давно, давно не была она так блаженно, так бездумно счастлива.
Ее разбудил склонившийся над нею Селестен. В ногах кровати с потолка спускалась на цепи лампа. Она светила мягко, как лампада. Анна-Мария обвила руками шею Селестена, улыбнулась ему.
— Спасибо, — сказала она, — мне так хорошо…
Селестен присел на кровать. В этот миг что-то дрогнуло в нем. Он всегда знал, что у него нет власти над Анной-Марией, и это было ему даже на руку: она была женщиной рассудительной и любила любовь ради любви, но, возможно, существовал человек, чью шею она обвивала вот так, как только что обняла его… И с такой же точно улыбкой. Он смотрел на это лицо: сомкнутые веки, опаленный солнцем лоб; под глазами, и чуть пониже, на круглых щеках, проступали веснушки, оттеняя глаза… Прядка волос соскользнула на ухо. Селестен расстегнул брошку, которой был застегнут корсаж, вынул Анну-Марию из платья, как белую миндалину из скорлупы, и положил в постель на простыни. Она не сопротивлялась, тяжелая и доверчивая, блаженно-блаженно усталая. У нее была самая прекрасная, самая белая грудь на свете, а загар на лице, на шее и темный треугольник чуть пониже шеи лишь оттеняли эту белизну. Задернув красные бархатные портьеры, Селестен тоже лег. Он обнял Анну-Марию, и во сне она доверчиво прижалась к нему, устраиваясь поудобнее. А вдруг сейчас откроются эти серые глаза и посмотрят на него все тем же пустым взглядом? Что он знал о ней, кроме того, что она любила любовь? Ему захотелось завоевать ее.
Дни текли. После неистовых гроз солнце блестело еще ярче, будто начищенное. Часами бродили они по гарриге. Иногда Селестен говорил: «Я вас оставлю, мне надо работать» — и запирался в своем кабинете. Выходил он оттуда всегда мрачнее тучи, угрюмо молчал, и Анне-Марии казалось, что Селестен за запертой дверью ровно ничего не делает, что он запирается, чтобы обмануть ее, а возможно, и себя самого. В действительности у него было только одно занятие — бродить с ней по гарриге. В армии он больше не служил, хозяйство его не занимало. Что же оставалось? Написать несколько писем, перелистать книгу? Это не работа. «Пойдемте…» — звал он ее, и они шли, размахивая руками, навстречу пескам, солнцу, лаванде… Одну за другой обходили они заброшенные фермы, на которых было начертано слово «МАКИ». Иногда они шли молча, порой Селестен вдруг начинал говорить: в нем, как в каждом южанине, билась ораторская жилка. Анна-Мария слушала его с удовольствием, как актера на сцене. Но напрасно старался он найти в ее душе ту потайную пружину, на которую случайно нажал в тот вечер. Анна-Мария ни разу больше не обвила руками его шею. Она ускользала от него, неуловимая, как мыло в ванне. Вопреки установившемуся между ними молчаливому уговору Селестен начинал задавать ей наводящие вопросы. Но Анна-Мария отвечала с полной непринужденностью. Однажды он спросил ее:
— А вы, Барышня, как вы нашли путь к Сопротивлению?
— Через Жако, то есть через полковника Вуарона.
— А он как туда попал?
— Жако? Очень просто: он член коммунистической партии.
Селестен задумался: невозможно представить себе Анну-Марию причастной к ФТП, а ведь Вуарон был полковником ФТП.
— И вы были непосредственно связаны с ФТП?
— Нет, с военными я начала работать не сразу. Я связалась с ними, когда меня под видом инспектора социального обеспечения послали перевозить оружие в грузовике Красного Креста. Жила я в одном селении, но постоянно разъезжала. Впрочем, в это маки входили не только ФТП, а также и АС, иначе бы им не достать оружия. Руаль входил в АС.
— Я всегда знал, что без коммунистов управлять страной будет невозможно, — сказал Селестен. — Но допустить их к власти… Я хорошо их знаю, мы много работали вместе. У меня нет ненависти к коммунистам, но я ненавижу коммунизм. Я не хочу, чтобы мной командовал полковник Вуарон и вообще член какой бы то ни было партии, коммунистической или другой! Партии! Вот что губит Францию! Пока они интриговали, у нас под шумок стянули рурский уголь. Бифштексы господина Фаржа продаются на вес золота, самолеты министра-коммуниста падают, как подбитые птицы… Францию надо прибрать к рукам, надо управлять ею, а коммунисты и все прочие — одного поля ягода. С этим пора покончить.