Чтение онлайн

— Уверяю вас, вы заблуждаетесь… — Анна-Мария смотрела на него пустым взглядом.

— Ну, не Вуарон, так другой… Это дела не меняет. — Лейтенант поглядел на генерала и откашлялся. — По прибытии во Францию я повстречал одного командира ФТП. Парень что надо. Он предложил мне своих людей. Все прекрасно обучены, дисциплинированны, я видел их своими глазами. Но для учебной стрельбы у них имелся только автомат, и то один-единственный, переходивший из группы в группу. Парень не дурак, он, видно, решил: «Я дам ему людей, он даст им оружие»… Но у меня тоже котелок варит, и я на его приманку не клюнул. Знаете, что они тогда сделали? Стянули у нас оружие. Длинная история, но, будьте уверены, провели они операцию толково, что надо. Не знаю — может, их учит этому сам мосье Морис Торез… Когда вы собираетесь в Париж, генерал? Нам бы хотелось дать обед в вашу честь… Мы отыскали почти всех из нашей организации, все откликнулись… Наше «Общество» живет и здравствует, можете не сомневаться… Обед будет, конечно, жалкий, потому что так обедать, как мы сегодня, могли только вельможи в то доброе старое время, когда у людей были и аппетит и возможности, не то что теперь. Могу ли я прожить с женой и ребенком на свое офицерское жалованье! Приходится жить на то, что перепадает от родителей. Отец у меня — золотой старик!.. На днях в поезде я свел знакомство с одним очень приятным человеком… По его словам, французы целыми партиями эмигрируют в Австралию. Там они меняют гражданство, приобретают землю — и дело в шляпе, будьте спокойны. Весь цвет Франции неминуемо покинет родину.

«Он говорит совершенно серьезно, — думала Анна-Мария, — и это вовсе не смешно…» От вина у нее начинало мутиться в голове.

— Обидно, что вы получаете только восемь с половиной тысяч франков в месяц, — задумчиво сказал Селестен. — Право, не знаю, что вам посоветовать.

— Если бы не борьба с коммунизмом, которая, возможно, к чему-нибудь да приведет, я бы уже начал хлопотать, но мне советуют повременить, запастись терпением. Назревают кое-какие события… Жена моя живет с ребенком в имении своих родителей. Представляете себе, что такое попасть в Париж одному, без жены? Разумеется, первая мысль — поразвлечься. Подцепил я очаровательную манекеншу. Хорошенькая девчонка, элегантная и вообще. Сперва она ломалась, то да се, устала, мол, и всякие другие отговорки… Пришлось ее долго уламывать, наконец я сказал ей: «Неужели, деточка, вы оставите меня скучать в одиночестве в тот единственный вечер, единственную ночь, которые я могу провести в Париже!» Мы отправились ужинать и танцевать. В ночном кабачке она пошла мыть руки, и там у нее украли брильянтовое кольцо. Вечер этот мне обошелся в двадцать тысяч франков. Она плакала, да так, что, глядя на нее, сердце разрывалось, и все твердила: «У меня было предчувствие, недаром я не хотела идти…» Словом, вечер был что надо…

Анна-Мария налила ему и себе коричневато-красного вина из бутылки, наклонно лежавшей в корзине.

— Вы, мадам, поняли меня! Какая досада, что нельзя сейчас пойти потанцевать! Где бы ты ни был — всегда жалеешь, что ты не в Париже. Хотя Париж сейчас уже не тот… У вас дивное платье, мадам, от какого портного?

Лейтенант млел, он был даже несколько краснее обычного. Селестен поднял бокал.

— За здоровье Анны-Марии! — провозгласил он.

Лейтенант вскочил с места, схватил гвоздики, которыми был украшен стол, и, став на одно колено, протянул их Анне-Марии:

— Сокровищу, которое генерал прячет в своей крепости! Ах ревнивец!

— Хуже всего то, что вы правы… — Селестен бросил на Анну-Марию уже знакомый ей быстрый взгляд, и у нее вдруг появилось такое ощущение, словно она застигла кого-то в комнате, которую считала пустой.

— Сокровище идет спать, — подчеркнуто весело сказала она.

Эти два человека будили в ней чувство безотчетной тревоги, как если бы она очутилась ночью на пустынной улице лицом к лицу с неизвестными… Что они намереваются сделать?.. Ускоряешь шаг и хочешь только одного: чтобы появились прохожие. Денщик и его товарищ не могли выступить в роли таких прохожих, они сами принадлежали к тем, кто вызывал в ней тревогу.

— О нет! — взмолился лейтенант. — Не покидайте нас!

Но Селестен промолчал.

Войдя в свою комнату, Анна-Мария тут же заперлась на ключ и прошла в туалетную с тайной мыслью удостовериться, что там никого нет. Разумеется, там никого не оказалось. Анна-Мария подумала о двери, спрятанной в гардеробной, в глубине стенного шкафа с красивыми резными дверцами, составлявшими гордость Селестена. Сейчас Анна-Мария прекрасно обошлась бы без этой двери. Подумать только, что там, за всеми платьями, скрыт ход на крутую лестницу, спускающуюся в подземелье… Гардеробная не запиралась; вероятно, нет ключа и в той потайной двери. Пошарив в глубине темного шкафа, она нащупала ручку, попробовала повернуть ее. Дверь тотчас же поддалась, будто смазанная маслом. Анна-Мария медленно вернулась в комнату, села на кровать: «Глупо…» И все-таки она была настороже. Вокруг стояла ночная тишина. Между перламутровыми волнами гарриги чернели темные провалы. Анна-Мария разделась… Легла. Горели все лампы, а когда положено спать, в ярком свете есть что-то недозволенное. Белая ночная рубашка, застегнутая по самое горло, скрещенные на груди руки, туго заплетенные косы по плечам… казалось, Анна-Мария не сама так легла, а ее положили на эту огромную кровать, среди простынь и кружев, подсунув под голову груду подушек.

Прошло, вероятно, много времени, час, два, а может быть, и три… Ее не удивил мышиный шорох в гардеробной, не удивила и тихо приоткрывшаяся дверь. Только сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется. Вошел Селестен. На нем были брюки для верховой езды и грязные сапоги.

— Все-таки разбудил, — сказал он, — как я ни старался не шуметь…

Вот он у кровати, прямой и вздрагивающий, точь-в-точь чистокровный конь, который косится глазом на что-то пугающее его.

— Как видите, я не сплю…

Он повалился со всего размаху на кружева постели — грязными сапожищами на эту ослепительную белизну… Пьян? Нет…

— Вы не хотите раздеться? — спросила Анна-Мария, не сделав ни одного движения.

Он повернулся, скатился на пол — не упал, а скатился — и начал с трудом стягивать с себя сапоги. Анна-Мария видела только его черную голову вровень с краем постели. Он пыхтел и чертыхался. Но вот он наконец встал, босой; раздевается, разделся, лег.

— Зачем ты надела эту монашескую рубашку? — Селестен не прикасается к ней, не смотрит на нее, он весь пылает. — Тебе понравился Лоран?

— Опасный сумасброд.

У Селестена вырвался короткий, звучный смешок.

— А я тебе нравлюсь?

— Я в твоей постели.

Селестен ответил не сразу:

— Ты жестока.

— Почему? Я вовсе не жестока. Мне надо будет вернуться в Париж.

— А… Почему? Ты собиралась остаться на неопределенное время…

— Мы никогда не касались этой темы. Не помню, чтобы я когда-нибудь говорила о времени.

— А сейчас заговорила. Почему ты хочешь уехать?

— Я работаю, ты же знаешь. И жду писем.

— Не скажешь ли от кого?

— От детей.

Наступило долгое молчание.

— Я не знал, что у тебя есть дети.

— Откуда ты мог знать?

Свет все горел. Селестен протянул руку и потушил его; и тут же за широкими окнами появилась гаррига во всем своем перламутровом великолепии, и кровать, которую едва прикрывал сумрак комнаты, вдруг очутилась на самом берегу этого океана.

— Птичка моя, — сказал Селестен, и казалось, что голос его угас вместе со светом, — не бросай меня! Я не могу жить без твоей белой груди. Когда я думаю, что тебя не будет со мной, что ты будешь где-то кому-то улыбаться, я готов убить тебя, Анна-Мария!

— Зачем ты это говоришь?

И снова, как недавно в столовой, Анна-Мария ощутила рядом с собой присутствие какого-то чужого, неизвестного человека.

— Радость моя, — говорил чужой человек, — ты слишком вольная пташка. Я вынужден запереть тебя. Когда человеку моих лет нужна одна-единственная женщина, и только она, он не отпускает ее. Если только она действительно ему нужна. А ты мне нужна… За десять дней я превратился в маньяка. Опасного маньяка. Ты мой порок. Ты не любишь меня. Я уже старик. Скоро на ногах у меня вздуются вены, кожа у меня сохнет… А у тебя самая прекрасная в мире грудь. Я не отпущу тебя.

Опасный прохожий, ночью на безлюдной улице… Как хочется, чтоб появились люди… Придав твердость голосу, Анна-Мария спросила:

— Не собираешься ли ты заточить меня?

— Заточу. Именно это я и собираюсь сделать.

— Ты что, не в своем уме?

— Нет, в своем, пока не заходит речь о тебе. Ты моя единственная мания, я схожу с ума по тебе…

— Мы поговорим об этом утром.

Анна-Мария повернулась на постели, отодвигаясь как можно дальше от лежавшего рядом пылающего тела. Селестен схватил ее, обвил руками. Теперь они боролись…