Чтение онлайн

Это, по сути, полное совпадение критики у ближайшего ученика Выготского и у постоянного оппонента последнего (каковым открыто ставил себя Брушлинский) весьма примечательно, поскольку говорит о единстве (и глубокой интериоризации) тех марксистских оснований, на которых в обязательном порядке строились все школы советского периода и которые вели к умалению роли индивидуального сознания, слова, личного переживания.

Можно ли, однако, и сегодня по-прежнему проходить мимо идей, тенденций, фактов, представлений, феноменов, которые не укладываются в марксистские (шире – материалистические) трактовки, но свидетельства, описания которых мы находим с незапамятных времен?

Возьмем для примера лишь ту особую значимость, которая всегда придавалась слову как имени. «Древняя шумерская традиция, – читаем мы у А. И. Шмаиной-Великановой, – говорит о „ме“ человека, то есть о том, что, собственно, есть он сам… Так же понимает „шаму“, славу или имя человека более поздняя аккадская традиция. В Ветхом Завете мы видим, что узнать имя, понять, как зовут, и понять, что это, – одно и то же. Адам дает всем зверям имена. Бог подводит к нему безымянную тварь, а уходит уже не вообще кто-нибудь, а лев…» [160]

Митрополит Антоний Сурожский писал: «Согласно утверждению, которое мы находим как в самой Библии, так и в окружающей Библию традиции, имя и личность таинственны, если имя это произносит Бог. Если мы хотим представить себе все значение имени для личности, которая его носит, может быть, допустимо сказать, что это то имя, то державное творческое слово, которое произнес Бог, вызывая каждого из нас из небытия, слово неповторимое и личное, ни с чем не сравнимое, которое связывает каждого из нас с Богом» [161] .

При таком понимании, возвращаясь к коллизии «секретного пакета», – у последнего есть вверивший, вручивший, поручившийся и, следовательно, есть как действительность пространство, в котором данное поручение (дар, надежда, возможность, упование) изначально несут общий, превосходящий индивидуальный случай смысл.

Подобного рода смыслы, которые вслед за Франклом можно назвать «сверхсмыслами» или – используя наше предложение – наддеятельностными, играют особую роль (миссию), без которой (и это крайне важно понять) невозможно и продуктивное развитие нижележащих, собственно деятельностных, повседневных индивидуально-психологических смыслов.

В качестве некоторой аналогии приведем описание С. Л. Воробьевым одного из экспериментов на креативность мышления: «В 1960-м году, когда я учился на первом курсе философского факультета МГУ, на лекции по общей психологии Н. Ф. Талызина предложила нам две задачки на нестандартность мышления, видимо, чтобы уяснить себе, с кем имеет дело. Условие первой: из шести спичек построить фигуру, состоящую из четырех равнобедренных треугольников со стороной в спичку; условие второй: нарисовать четыре точки так, чтобы образовался мысленный квадрат, и провести между ними три прямые линии таким образом, чтобы все точки оказались соединены между собой, а полученная таким образом кривая вернулась в исходную точку. Мы разочаровали Нину Федоровну: из 90 человек потока задачки решили, кажется, двое. Стол и лист бумаги с квадратом задавали нам установку на плоскостное, двумерное решение; в первом случае нужно было „всего лишь“ выйти в третье измерение и построить пирамиду, во втором – выйти из-под гипноза квадрата за его пределы и вписать квадрат в треугольник… Без выхода в „третье измерение“ задачи подобного рода (и в частности, проблема человека) решения не имеют вообще» [162] .

Исходя из этой аналогии метафизическое пространство становится необходимым условием (механизмом, опосредствующим звеном, рычагом) осуществления, удержания, уяснения не только отвлеченных, экзистенциальных, но и вполне «земных» задач, поскольку являет (заявляет) третье, вертикальное измерение, с высот которого впервые открываются (могут открыться) качественно новые смысловые связи, отношения, способы решений. И тогда вдруг оказывается, что далеко не всегда верно, будто «кратчайшее расстояние между двумя точками поверхности – прямая линия». Часто (и все чаще) бывает так, что кратчайший (оптимальный) путь от A к B пролегает через точку C, вынесенную Бог знает как высоко от линии A – B; а между A и B если и возможна прямая линия, то она, скорее всего, ничего не соединяет… [163]

В качестве дополнительной пояснительной аналогии можно напомнить читателю и образ, который дал Л. Н. Толстой при обсуждении картины Н. К. Рериха «Гонец» (см. § 2 гл. I). Из этого образа также следует (см. прилагаемую там схему), что в реальных жизненных контекстах очень часто, чтобы попасть из A в B, надо ориентироваться, править на точку C, отстоящую и от A, и от B.

У Толстого, правда, речь о плоскостной динамике, противостоящей сносящему течению жизни, и для того, чтобы найти подобие необходимости выхода в вертикальное измерение, можно воспользоваться примером современной спутниковой навигации, услугами которой ныне пользуются не только все транспортные системы, но и миллионы рядовых автолюбителей, туристов, пешеходов. Точка C, определяющая здесь маршрут между A и B, состоит из сделанных учеными хитрых электронных приборов. Они находятся в специальных спутниках, которые с помощью ракет запущены в космос и уже оттуда направляют земные маршруты. Понятно, что в нашем случае, продолжая последнюю аналогию, надо говорить не о материальном космосе и вращении спутников слежения и связи на околоземных орбитах. Речь о космосе в таких значениях этого древнегреческого слова, как мир, красота, гармония, свет. Или близко к античной философии, где космос – категория живого высшего порядка (в противопоставлении хаосу) [164] . И в таком космосе действуют уже не ракеты, не научные приборы, а сущностные атрибуты, как неизменные спутники и навигаторы человеческого бытия (бегло представленные в гл. I): Ответственность, Вера, Любовь, Свобода, Творчество и другие. Соединяясь, сопрягаясь, взаимодополняя, они образуют (отражают в нас) умопостигаемую инстанцию, исходя, соотносясь с которой только и можно в целостности увидеть, оценить, понять человеческие судьбы и маршруты.

Является ли эта инстанция персонифицированной, вне нас сущей, или речь только об особой внутриличностной констелляции, возникающей и исчезающей вместе с нами? Вопрос, повторяемый и тревожащий человека во все времена, нашедший столько выражений в философии, литературе – и в прозе, и в поэзии. Вот, например, строки, написанные более ста лет назад И. А. Буниным:

Разумеется, мы пока говорим о смысловой сфере личности по преимуществу как о ставшем, сложившемся образовании. В реальности мы всегда имеем дело с некоторым становлением, приближением к тем или иным пределам и условиям. Свои внутренние закономерности движения, становления есть и в сфере любой отдельной деятельности (см. следующий параграф), и в возрастном развитии – переходе от одного этапа (эпохи) жизни к другому (см. § 4 гл. V).

Надо ли говорить, что движение это всегда происходит в определенном культурно-историческом времени, выстраивание смысловых отношений с которым и составляет едва ли не основную задачу работы личности. Ясно также, что чем выше по внутренним иерархическим ступеням располагаются эти отношения, тем сложнее работа (экспедиция) по их осознаванию и осуществлению, хотя бы потому только, что все шире и неопределеннее становится область (контекст) смыслопорождающей (смыслосопровождающей) действительности, все сложнее и опосредствованнее те связи и отношения, из которых завязывается динамическая смысловая система.

Отсюда, в частности, условная персонификация личности как организатора этой «экспедиции», берущего ответственность за готовность (или неготовность) идти всерьез и до конца. Конкретный продукт деятельности в этом плане скорее знак, способ отражения предельного в беспредельном [165] .

При анализе творчества (а любая работа, соотнесенная с общим смыслом, – творчество) это становится достаточно ясно. «Ремесло режиссера, – пишет, например, О. Дорман (а вместо „режиссера“ можно подставить „художника“, „писателя“, „педагога“ и т. п.), – состоит в достижении цели – никому другому не видимой и лишь отчасти предвидимой им самим. Ремесло состоит в материализации идеального (а можно сказать, и в одухотворении материального), поэтому сопротивление материала гарантировано. Его не может не быть». Тут, собственно, и начинается работа личности, индивидуальный «сопромат», опыт обнаружения и преодоления пределов. Причем, – как продолжает О. Дорман, – есть и «трагическая сторона в таком упорстве, о которой не догадываются начинающие: оно в какой-то момент ссорит с людьми. Потому что упорство в достижении цели поневоле высокомерно – людям кажется, что ты набиваешь себе цену. Хуже: так начинает казаться тебе самому. Ведь цель эфемерна, призрачна: автор делает то, чего пока нет. Как знать, стоит ли оно того?» [166]

На последнее вопрошание, действительно, далеко не всегда можно ответить уверенно и утвердительно. «Секретный пакет», как упоминалось, субъективно лишь набросок, предвосхищение идеи и замысла, которые требуют расшифровки и оправдания, прохождения через внутреннюю работу сомнений и противоборств. В качестве запускающего, пускового (в дальнейшем контролирующего) механизма здесь часто выступает личная вера и личная (личностная) ответственность, которую нельзя уже переложить на других, на обстоятельства и прочее, несмотря на то, что гарантий правильности собственного выбора нет. Ответственность становится тогда поступком, одной из важнейших ступеней, одним из важнейших условий становления (поступления) и взросления личности, хотя внешне такого рода рост способен оставаться никем или мало кем отмеченным, более того – часто отрицаемым и порицаемым [167] .