Чтение онлайн

Но из какого бы края, народа мы бы ни слышали эти, как многим кажется – сугубо субъективные и произвольные свидетельства, каким бы языком и размером они ни были бы выражены – все они, по внутренней сути, об одном, описывают единую местность, помещение, обстановку и детали даже, ну разве кто-то назовет подножие ковром, а кто иной – циновкой, один скажет – одеяние, другой – одежда, один – милосердие, другой – сострадание. Все это словно варианты перевода с некоего оригинала, неизбежное привнесение вкусов, взглядов, темперамента переводчика и толкователя. Однако самое поразительное даже не в этом, а в нашем понимании их понимания, в нашем узнавании их узнавания: да, – говорим мы, – как правильно и точно. Или – нет, совсем не то. Но кто, как и когда в нас заложил, запрятал этот эталон, сравнение с которым позволяет видеть отклонения, этот чуткий камертон, в сравнении с которым слышна фальшь?

Этот феномен узнавания – согласитесь – удивителен. (Мы уже говорили о нем, рассуждая о «зове» и «отзыве».) Ведь узнать можно лишь то, что как-то знал раньше, изначала. Еще немного, и мы придем к психологическому оправданию анамнезиса Платона. Но нам сейчас важно, что множество людей разных племен и народов, друг друга не знавших (и не читавших), живущих в совершенно разных условиях, не слыхавших ни что такое анамнезис идей, ни кто такой Платон, испытывают практически одно и то же (или – сделаем уступку – сходное в главном), входя туда, где не были ни разу, как в некогда покинутое место, оставившее боль и память сердца. И неслучайно сердце сразу узнает (не разум) и возликует возвращению в дом, куда всегда стремилось и о котором чаяло всегда.

Могут возразить, что полнота этого «возвращения» («восхождения») весьма, как мы знаем, маловероятна, поскольку на пути подстерегает столько ловушек, тупиков, отклонений, наконец, ложных форм любви: симбиоз, реванш, удушение в объятиях, самоутверждение и т. п. В этом плане воплощение смысла любви всегда остается мерцающим, эксцентричным, смещенным по отношению к большинству, к видимым привычным проявлениям, навязываемым массовой культурой мишуре и внешним штампам, которые при всей их распространенности, принятости, притягательности, соблазнительности оставляют, однако, явное ощущение ущербности и пустоты [192] . Но, опять же, само это ощущение промаха подразумевает наличие представления (пусть часто смутного) о цели, мимо которой прошли, подразумевает эталон, или, как сказал бы Декарт, – «идею совершеннейшего» [193] .

Здесь мы вплотную подходим к вопросу об онтологизации смысла (по крайней мере, его предельно обобщенных идеальных форм). Деятельностный подход вряд ли даст в этом плане позитивный ответ, ибо смысл здесь вторичен по отношению к деятельности и даже в некоторых исследованиях рассматривается как «квазиобъект, замещающий в структуре личности ее действительные жизненные отношения» [194] . Идеальное содержание вслед за философской немецкой классикой понимается в этом взгляде как снятое материальное. Подход не только возможный, но и оказавшийся весьма продуктивным в отечественной психологии; так, несомненной заслугой школы деятельности стало экспериментальное доказательство, показ механизмов этого снятия в психологическом плане.

Собственно, вся, например, теория (школа) поэтапного формирования умственных действий П. Я. Гальперина посвящена планомерной организации перехода «материального» в «идеальное». Петр Яковлевич так часто цитировал следующий марксистский тезис в своих лекциях и семинарах, что я со студенческих лет запомнил его: «Идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в голову и преобразованное в ней». И действительно, при определенных условиях можно эту «пересадку» произвести, что было доказано множеством ярких исследований данной школы. Казалось бы – типичный образчик и доказательство материалистического (более конкретно – деятельностного) детерминизма, возникновения идеального без всякой метафизики и телеологии (не говоря уже о теологии). Однако ведь и тут подразумеваются наперед заданные свойства и параметры идеального продукта, которые надобно формировать. Некий эталон, образ, образец, следовательно, представлен (вперед поставлен), предшествует (пред-шествует) самому формированию.

Но кто и как задает эти образы, образцы, эталоны?

Если речь идет о формировании понятия биссектрисы у школьника или обратимости числа, как в ранних опытах гальперинской школы, то ясно, что образцы идут от учебника геометрии или математики. Но когда речь о судьбе, о жизненных путях и выборах? Ответ в этих случаях для культурно-исторической традиции также вполне определен: поставщиком и хранителем эталонов и образцов является культура, ее вообще можно понимать (о чем упоминалось выше) как совокупность устоявшихся знаков, значений образов действия. Смена поколений – это передача (пусть творческая, видоизмененная) этих образов и знаков, которые интериоризируются, обуславливая «подъем» и «снятие» материального в идеальное.

С этим можно было бы согласиться, если бы не существенное обстоятельство, на которое нельзя не обратить внимания. А. Н. Кричевец, например, констатируя, что культурно-историческая парадигма имеет своим предметом в первую очередь передачу культурного наследства от поколения к поколению, справедливо замечает, что сама эта передача культурных смыслов от поколения к поколению – вещь далеко не сама собой разумеющаяся. Новое поколение в раздражающем противоречии с принципом универсальности свободно выбирает для усвоения, «интериоризации» из доступного ему культурно-исторического мира одни сегменты и игнорирует другие [195] .

Культура тем самым, при всей ее первостепенной важности, вряд ли может рассматриваться как полностью самовоспроизводящаяся, сама собой обеспечивающая осмысленное и единое направление. Иными словами – не она перводвигатель, не она из себя порождает все линии, идеи, цели свершений нашего заведомо конечного бытия, но – повторим еще раз Декарта – «идея конечного и совершенного не могла быть образована иначе как из идеи бесконечного и совершеннейшего». Только такая идея может угадываться (вспомним рассуждение о «секретном пакете»), вести и светить сквозь все конечные вещи, сквозь все сегменты и коллизии культуры, притягивая к себе и направляя пути человечества и человека, который, кем бы он ни был, – всегда (это вновь Декарт) конечный образ бесконечной духовной субстанции. И потому да не собьется с пути человек и человечество.

Итак, не все смыслы возникают, произрастают под небесами, куполами, патронажем действий и деятельностей и отражают тем самым их сплетение, порожденное, в конечном итоге, императивами действительности (бытие, порождающее сознание). Есть и иные, пронизывающие деятельностную основу, проблескивающие вдруг сквозь ее разрывы [196] , покоясь под другими куполами, небесами, патронажем. Как соединены (и соединены ли) эти смысловые реалии и каково место психологии в их различении, познании и соотнесении?

Исходя из представленного в книге понимания личности как уникального психологического инструмента (органа) овладения человеком его родовой сущностью [197] , «наддеятельностные смыслы» являют отношения не к самой необходимой деятельностной активности как таковой, а к этой умопостигаемой сущности. Их роль (миссия) не в регуляции и отражении конкретных успехов, неудач, перипетий, порождаемых и отражаемых конкретными деятельностями, а в удержании такого отношения ко всему пространству бытия и времени, которое не уничтожимо даже фактом физической смерти субъекта (тогда как любой «деятельностный» смысл претендовать на это не может).

Научная психология этот «наддеятельностный» пласт предпочитает пока игнорировать или, по крайней мере, отделять, ссылаясь на то, что это предмет уже иных дисциплин – прежде всего философии, этики, теологии. С самой этой констатацией можно вполне согласиться, но при одном условии, а именно – признании того очевидного факта, что пласт «наддеятельностный» значимо связан с судьбой «деятельностного», а через него с судьбой человека как такового. Заметим также, что само «наддеятельностное» не является при этом окончательно вершинным, само из себя исходящим, оно скорее транслятор, оформление, поле проекций еще более высоких влияний, собственно, уже духовной сферы. Равным образом и «деятельностный», наличный психический аппарат устремлен в обе стороны, ориентируясь, преломляя не только задачи непосредственно окружающей действительности, но и активно вопрошая (испрашивая) «наддеятельностное» пространство, обращаясь, общаясь тем самым не только с «землей», но и с «небом». Мир психологии, чьи детерминанты привычно ищутся в материальном (сугубое упование в начавшемся XXI веке на нейронауки – один из последних примеров тому), является на деле пространством, площадкой встречи, соединения несоединимого, возможности невозможного, то есть живым воплощением родо- видового противоречия, антиномии человека, где «небо» и «земля», – согласно умопостигаемой формуле, – «неслиянны и нераздельны» [198] .