Аномалии личности. Психологический подход
Шрифт:
Такая постановка отнюдь не отводит биологическим особенностям малозначимую роль в аномальном развитии. Напротив, именно ими создаются специфические, особые, искаженные условия, необходимо участвующие в формировании данного вида патологии личности, вне их часто невозможно появление присущих этому виду психопатологических черт, как невозможна и сама психическая болезнь [119] .
Поэтому психологическое исследование в этой области должно не просто констатировать те или иные биологические характеристики болезни, но рассматривать всякий процесс психических изменений как протекающий в рамках этих условий [120] .
119
Понятно, что мы сейчас говорим в основном не о мягких формах, не о пограничных состояниях и расстройствах, а о выраженной патологии – собственно психических болезнях, где биологические условия выступают особенно показательно и жестко. Специально роль психологии в изучении психической болезни будет обсуждаться в главе III.
120
А. Н. Леонтьев неоднократно подчеркивал, что будущее психологии зависит от способности освоения «межуровневых переходов», которые связывают психологический уровень с биологическим и социальным. Но надо согласиться с М. Г. Ярошевским, что главные результаты этого периода анализа деятельности получены в основном лишь на одном из «переходов» – от социального уровня к психологическому. Другой же важнейший «переход» – от биологических уровней к психологии – остался фактически неразработанным (cм.: Ярошевский М. Г. Психология в XX столетии. Теоретические проблемы развития психологической науки. М., 1974; Он же. Предметная деятельность как основа системы психологии // Вопросы психологии. 1984. № 1; Петровский А. В., Ярошевский М. Г. Теоретическая психология. М., 2003). Анализ аномального развития может дать, на наш взгляд, очень многое для заполнения этого пробела.
Конечно, для психолога вовсе не обязательно изучение биохимических или анатомических основ болезни (хотя, вероятно, и желательно) [121] . Но совершенно необходимы знание и учет тех условий, которые могут непосредственно влиять на протекание психических процессов. А это прежде всего высшая физиология, которая обеспечивает работу психического аппарата, обусловливая инертность или подвижность, уравновешенность или неустойчивость, силу или слабость нервной системы и другие показатели внутренней нейрофизиологической, психофизиологической организации актов психической деятельности. Поэтому мы обозначили в качестве первого уровня, требующего учета в психологическом анализе, именно уровень психофизиологический, а не уровень, скажем, организма вообще. Организм в свою очередь – сложная, многоуровневая система, в которой далеко не все имеет непосредственное касательство к обеспечению психических процессов. Так, организм может быть болезненно изменен на тонком биохимическом уровне, в нем достаточно долгое время могут зреть и развиваться злокачественные явления, однако до поры, пока они существенно не затронут психофизиологические процессы, это не будет сказываться на психическом отражении [122] . Поэтому для психолога оперативно важны не все знания об организме, не вся область физиологии, а лишь та ее часть, которая непосредственно влияет на функционирование психического аппарата. Так, невралгия тройничного нерва иногда сопровождается значительными изменениями психического облика – человек перестает интересоваться окружающим, замыкается в себе и т. д. Для исследования психологической природы этих изменений не обязательно подробно знать анатомическое строение тройничного нерва или особенности нервного импульса, но необходимо постоянно учитывать, что психика, личность человека, страдающего этой невралгией, формируются в условиях непрерывного ожидания острой психофизиологической реакции – приступов боли, которая иногда настолько резка и нестерпима, что «лишь уверенность в окончании приступа примиряет больного с жизнью» [123] .
121
Делая в скобках эту оговорку, как не вспомнить таких корифеев отечественной психологии, как Л. С. Выготский и А. Р. Лурия, которые, будучи уже известными психологами, пошли на учебу (в качестве рядовых студентов!) в медицинский институт, чтобы во всей полноте и последовательности овладеть соответствующими знаниями. В дальнейшем А. Р. Лурия после докторской диссертации по психологии с успехом защитил и докторскую диссертацию по медицине.
122
«Редко кто проходит медицинское обследование, – констатирует И. И. Брехман, – без одного или нескольких диагнозов в заключении, хотя сам человек чувствует себя здоровым и трудоспособным» (cм.: Брехман И. И. Философско-методологические аспекты проблемы здоровья человека // Вопросы философии. 1982. № 2).
123
Михеев В. В. Учебник нервных болезней. М., 1966. С. 193.
Изменить биологические условия болезни – задача не психологическая, а медицинская. Но есть и другая важнейшая задача, разрешение которой имеет поистине общечеловеческое значение, – социальная адаптация больного, приобщение его к полноценной жизни. И разработка этой проблемы немыслима без широких психологических исследований, ведь человек не просто пассивно приспосабливается к биологическим условиям болезни, которые, подобно жесткому клише, единообразно оттискивают его психический облик, но способен компенсировать, преодолевать их, строить, творить себя даже в стесненных условиях. Мы, правда, с детства прочно затвердили, что «в здоровом теле – здоровый дух», а следовательно, в теле больном и дух болен, но реальность учит другому – тому, что помимо этих вариантов (которые, согласно изложенной в предыдущем параграфе типологии (см. схему 2.1), занимают позиции 1 и 8) есть еще два, и тоже достаточно типичных, иллюстрации к которым легко подберет из своего опыта не только профессиональный психолог, но и любой психолог-любитель, любой внимательный наблюдатель жизни. Эти варианты (в нашей типологии они значатся под номерами 7 и 2) суть следующие: во вполне здоровом теле может бытовать дух упадка и разложения, и, напротив, духовное здоровье и ясность сочетаться с тяжкими недугами тела. Распространенность последних двух вариантов и дала, видимо, повод к появлению следующего четверостишия И. Иртеньева, построенного как оппозиция затасканной латинской пословице:
В здоровом теле —Здоровый дух,На самом деле —Одно из двух [124] .Что касается профессиональных свидетельств существования вариантов соотношения биологической и социальной полноценности, то сошлемся, например, на мнение столь опытного клинического психолога, как В. Н. Мясищев. «…Могут быть выделены, – писал он, – четыре основных типа: 1) тип социально и биологически полноценный; 2) социально полноценный при биологической неполноценности; 3) биологически полноценный, а социально неполноценный и 4) социально и биологически неполноценный» [125] .
124
Литературная газета. 1985. 26 июня.
125
Соотношение биологического и социального в человеке: Материалы симпозиума. М., 1975. С. 74.
Впрочем, пора и латинян реабилитировать. Слова, ставшие пословицей, взяты из «Сатир» Ювенала, а именно стиха «orandum est ut sit mens sana in corpore sano», который был направлен тогда против одностороннего увлечения телесными упражнениями, то есть фактически имел иной (если не обратный) последующему употреблению смысл. Стих переводится как «молитесь (надо молиться), чтобы ум (дух) был здоровым в здоровом теле» [126] . Речь шла, таким образом, об уповании, труде, усилиях, благодати, необходимых для достижения гармонии, а вовсе не о прямой зависимости духа от здоровья тела. Не вина Ювенала, что осталась в культурной памяти большинства лишь «mens sana in corpore sano» без столь важного смыслового контекста.
126
См., напр.: Бабичев И. Т., Боровский Я. М. Словарь латинских крылатых слов. М., 1988.
Предложенное понимание позволяет в первом приближении оценить роль биологических, точнее, может быть, – органических [127] условий, которые привносит в психическое развитие болезнь. Причем не обязательно собственно душевная. Любая серьезная болезнь меняет протекание психических процессов. Со времен Гиппократа известен «желчный характер», который связывают с заболеванием печени; давно описано лихорадочное возбуждение, убыстрение темпа психических функций, возникающие вследствие нарушения газообмена при туберкулезной болезни и пр. Впрочем, даже обычный грипп или простуда (высокая температура, головная боль, насморк) уже искажают условия функционирования и качество памяти, восприятия, мышления, и в этом смысле трудно найти чисто соматическое заболевание, вовсе лишенное влияния на психику.
127
Следует, видимо, согласиться с П. Я. Гальпериным (cм.: Гальперин П. Я. К вопросу об инстинктах у человека // Вопросы психологии. 1976. № 1; Он же. Психология как объективная наука. Воронеж, 1998), который настаивал на том, что термин «органическое» является более подходящим, поскольку не содержит, в отличие от понятия «биологическое», указания на «животное в человеке», а ориентирует прежде всего на имеющиеся анатомо-физиологические предпосылки и возможности, которые играют совершенно бесспорную и очень важную роль в развитии человека, особенно наглядно (как мы увидим ниже, в гл. V, VI) проявляющуюся в аномалиях этого развития.
…Мы еще вернемся к теме влияния болезни (на этот раз только душевной) в третьей главе книги, а пока, ограничившись представленными самыми общими выводами и положениями, продолжим знакомство с исходными психологическими гипотезами и предпосылками исследования.
4. Смысловая сфера личности
Начнем с краткого обозначения основных понятий, которыми обычно оперируют в рассуждениях о психической деятельности в рамках отечественной культурно-исторический традиции [128] . Исходным является понятие «потребность». Потребность трактуется как требование, нужда, ожидание, стремление к какому-либо недостающему, желаемому предмету, содержание которого может быть самым разным – от необходимости размять энергичным движением затекшее от долгого сидения тело до стремления к познанию. От содержательных показателей мы можем отвлечься, однако, лишь в формально-логическом плане, в плане же конкретно-психологическом они составляют ключевую характеристику потребности, наполняя ее энергетическую емкость и потенциал определенностью и осмысленной направленностью. Не зная, не представляя себе предмета потребности, рассматривая ее как «потребность вообще», мы почти ничего не можем сказать и о собственно психологической характеристике самой потребности, о тех конкретных актах, которые будут предприняты для ее удовлетворения. Эта направляющая, побуждающая к активности функция предмета особо выделена в общепсихологической теории А. Н. Леонтьева, где ей придана роль двигателя, мотива всей деятельности в целом.
128
Заметим, что деятельность – отнюдь не только психологическая категория, но и важнейший общефилософский объяснительный принцип. В истории европейской философии выделяется, например, три таких принципа: Космос (в античной философии и науке), Природа (в философии и науке Нового времени) и Деятельность (начиная с XVIII–XIX веков – в классической немецкой философии) (см., напр.: Юдин Э. Г. Системный подход и принцип деятельности. М., 1978; Он же. Методология науки. Системность. Деятельность. М., 1997). Психологию интересует, прежде всего, роль деятельности в формировании психического аппарата и в связи с этим ее внутреннее строение и динамика.
Предмет потребности, как правило, не может быть достигнут сразу, он дан в сложной, часто препятствующей достижению жизненной среде с присущими ей жесткими условиями и преградами, так что обычно требуется не одно, а целая цепь, система взаимосвязанных действий, направляемых на некоторые промежуточные, опосредующие цели. В свою очередь каждая цель действия может быть достигнута, выполнена разными способами, разными конкретными операциями. Все вместе эти цели, действия, способы, операции и образуют наличный, или, как говорят, операционально-технический состав деятельности. Схематично это можно представить себе так:
Схема 2.2
где для удовлетворения потребности (П) развертывается деятельность, состоящая из ряда действий (д1, д2, …, дn), направленных на осуществление целей (ц1, ц2…, цn), подчиненных в конечном счете задаче достижения предмета, мотива (М) всей деятельности в целом.
Однако такая схема, взятая сама по себе, вполне укладывается в рамки сугубо бихевиористских представлений, одинаково, по сути, отражая и поведение крысы в сложном лабиринте, и внешнюю сторону действий человека, стремящегося в условиях стоящих перед ним преград обойти, преодолеть их и достичь желаемого. Даже поправка на то, что животное действует инстинктивно, а человек выбирает пути и действия по разуму, не устраняет известной механистичности представленного. Чтобы понять специфику человеческого поведения, необходимо ввести в рассмотрение некоторые характеристики сознания, которые тесно связаны с регуляцией предметной деятельности.
Важнейшей образующей сознания, исследованию которой посвящены многие работы психологов, является значение. А. Н. Леонтьев описывал значение как идеальную, духовную форму кристаллизации общественного опыта, общественной практики человечества. «Человек в ходе своей жизни усваивает опыт предшествующих поколений людей; это происходит именно в форме овладения им значениями… Итак, психологически значение – это ставшее достоянием моего сознания (в большей или меньшей своей полноте и многосторонности) обобщенное отражение действительности, выработанное человечеством и зафиксированное в форме понятия, знания или даже в форме умения как обобщенного „образа действия“, нормы поведения и т. п.» [129]
129
Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М., 1965. С. 287–289.
Исходя из данного подхода, совокупность значений вполне может быть представлена как культура, то есть система понятий, норм, образцов, представлений, бытующих в рассматриваемой среде [130] .
Важность значения как идеальной формы общественного опыта для психического развития очевидна. Человек видит явления, прежде всего, через призму усвоенных категорий, он как бы накладывает сетку значений, понятий и определений (Л. С. Выготский сравнивал это с параллелями – горизонтальными связями и меридианами – связями вертикальными, иерархическими) на окружающий мир, познает и выражает, передает плоды своего познания не иначе как через систему значений. И все же следует признать, что, взятые сами по себе, в своей объективной представленности, знаки культуры могут быть отчуждены от реальной душевной жизни человека; они, повторяем, объективны, то есть существуют до встречи с конкретным человеком и остаются, пусть даже измененными, после этой встречи, являя собой картину действительности независимо от индивидуально-личностного отношения к ней самого человека.
130
Такое понимание культуры не является общепринятым. Но дело в том, что термин «культура» вообще чрезвычайно многозначен и в различных частных науках и даже внутри каждой из них толкуется по-разному. В отечественной философской литературе была, например, достаточно распространена точка зрения, согласно которой в основу понимания культуры кладется исторически активная деятельность человека и, следовательно, развитие самого человека в качестве субъекта этой деятельности. Развитие культуры при таком подходе фактически совпадает с развитием человечества, причем не в какой-то особой (например, специфически духовной, научной, художественной и т. п.), но в любой области общественной жизнедеятельности (cм.: Фролов И. Т. и др. Культура человека – философия: К проблеме интеграции и развития // Вопросы философии. 1982. № 1, 2). Подобное философское понимание, комментирует В. М. Межуев, «имеет дело с культурой не как с особым объектом, подлежащим специальному изучению (наряду, например, с природой, обществом, человеком и т. д.) в границах отдельной дисциплины, а как с всеобщей характеристикой всего действительного мира» (Межуев В. М. Культура как философская проблема // Вопросы философии. 1982. № 10. С. 51). Для конкретного психологического анализа такая точка зрения представляется чересчур глобальной, не позволяющей различать компоненты и условия развития личности. Поэтому мы понимаем здесь культуру более узко – как систему бытующих в обществе значений (понятий, норм, образцов и т. п.), относя деятельность в иную категорию анализа, хотя понятно, что как знаки мертвы вне культуротворческой и культуропотребляющей деятельности, так и сама деятельность (в качестве собственно человеческой) немыслима вне этих знаков.