Чтение онлайн

— На селе у нас тоже без изменений. Миш, а ты про сфинксов-то этих вполне серьезно? Или ты так теперь прикалываешься?

— Конечно, серьезно. А ты че, не видел ни одного из них?

— Видел когда-то на набережной. Когда гуляли как-то в белой ночи позапрошлым летом. Ну, мы же как ведь гуляем-то всегда… Ничего не помню уже я. По-моему там было даже два сфинкса. Хотя кто его знает… Вечно все двоится и троится. Но, Миш, он там ведь каменным был. Просто гранитным каким-то. Сфинкс-то этот долбанный. И молчаливым. Как же тебе удалось его разговорить? Да еще лихо так, про Манделу сразу? Про Нельсона-то этого, гребанного?

— А ты помнишь, сколько ты тогда косяков убил? В тот памятный для тебя вечер?

— Да уж где там вспомнить! Хотя я всегда ведь не больше трех… Ты же знаешь. Стараюсь не злоупотреблять. Думаю всегда о здоровье.

— Вот-вот, поэтому разговора между вами и не состоялось. Я ведь что совершенно недавно обнаружил. Они ведь, сфинксы-то эти, начинают контактировать с нами только после пятого косяка. Как они это чувствуют — не знаю. Я как-то пробовал, как и ты, не злоупотреблять. Четыре косячка убью — и к ним. Никакого контакта. Презрительно отворачиваются и уныло смотрят на Неву. А вот как только пятый придавишь, начинают оживать понемногу. Улыбаются, что-то рассказывают. Они ведь древние и много чего повидали на своем веку. А рассказать им про все это некому. Не каждый ведь догадается про то, что нужно-то целых пять косяков.

— Так давай же скорее к ним!

— Тю-тю-тю! Засуетился! Ты давай вон котлеты свои доедай и «Hennessy VSOP» свой дохлебывай. За все деньги теперь будут плачены. А потом мы с тобой еще по паре косячков добьем и только после этого уже к ним, к сфинксам этим. У них ведь если хорошее настроение будет, то они же могут нас и по городу покатать.

Раззадоренный такими радужными перспективами, Жека принимается суетливо дожевывать котлеты, прихлебывая «Hennessy VSOP» из стакана для виски. При этом он время от времени поглядывает на добивающего четвертый косячок Мишу. В его собственной, уже трехкосячковой, голове звучит «The Cure» — «Disintegration». Но с Мишей начинают происходить какие-то странные трансформации. Миша вдруг начинает прямо на глазах медленно чернеть и превращается в Лопу Антониу ду Насименту. Из мгновенно посиневших Мишкиных губ густо валит зеленый дым. «Так, наверное, горят в Конго алмазные копи», — думает Жека и погружается в какой-то доселе не испытываемый им транс.

Он опять видит перед собой синевыбритого иностранного господина во фраке. Господин задумчиво рассматривает потерянный Жекой мобильный телефон и наконец протягивает его хозяину. Жека вдруг сразу вспоминает все произошедшее в поезде и леденеет. Его ледяные, скованные каким-то неизвестным науке параличом руки отказываются слушаться. Оба паха попеременно и неистово пульсируют.

— Что с вами, Евгений, — удивленно спрашивает Жеку господин, — на вас, просто лица нет. Я долго буду так протянуто держать этот вредный для здоровья аппарат? Вы ведь тогда так стремительно покинули место нашей встречи, что я не успел даже вам напомнить об этой забытой и вредной такой вещице.

С первыми звуками этого ровного, полного равнодушного безразличия голоса паралич медленно покидает уникальный Жекин организм. Он неуверенно берет в дрожащие руки потерянную в поезде трубку. Руки сильно дрожат, резонируя с вибрациями пахов.

— Так Вы все же за мной, э-э-э, прилетели. Что бы это…, все же в Ад меня, значит? На сковородку?! — в отчаянии лепечет маркетолог.

— Нет-нет, Евгений, успокойтесь, ну что вы? Это я вас для вашей же пользы тогда припугнул. В качестве предупреждения. А на сковородку еще успеется. Если не внемлете предупреждениям. Вы ведь, наверное, уверены в том что их будет ну никак не менее трех? Как в ваших сказках? Нет, Евгений, в наших сказках все несколько по другому. Ваши сказки — это ведь, как известно, всего лишь ложь, содержащая лишь некие намеки на правду. Но коль вы настаиваете, лично для вас, Евгений, я готов остановиться на этой цифре.

— А каков, позвольте поинтересоваться, у вас обычный лимит предупреждений?

— Это все строго индивидуально определяется. А вообще, чем раньше, Евгений, вы одумаетесь, тем для вас же в последствии будет лучше.

— Это понятно, только никак почему-то остановиться не могу я пока. Каждый раз что-то мешает.

— Ну да. Известно ведь что всегда мешает плохому танцору.

— Вы это на что намекаете?

— Я, Евгений, уже давно никому и ни на что не намекаю. Говорю все как есть.

— Г-х-м. Так получается, что это Вы меня предупредить прилетели?

— Слишком много было бы для вас чести. Чтобы целый я из-за вас к вам сюда перемещался… При моей-то должности и занятости. Я уж решил пожертвовать временем из-за того, что таких дюрингов здесь уже миллиарды поднакопились. А о проблемах моего ЗАО вы, Евгений, уже наслышаны. Раньше можно было себе позволить немного отдохнуть и переместиться к вам из чистого любопытства. А заодно и душонку какую-нибудь поприличней прикупить. Все ж-таки, какая-никакая, а энергетика. Хватало энергетики всего одной душонки на компенсацию моих транспортных расходов. А сейчас и выбрать-то совсем не из чего! Если и попадется когда какой-нибудь более-менее приличный экземпляр, непременно возникают хоть какие-нибудь, но проблемы! Либо этот удачный экземпляр отказываются торговаться, либо Он вмешивается и не одобряет сделку. Поэтому прекращайте, Евгений, бесчинствовать и идите себе в гостиницу отдыхать. Хоть немного поживите праведной жизнью. Тогда я вам еще смогу пообещать не совсем горячую сковородочку. Градусов эдак в 300 по вашему Цельсию.

— Триста!?

— Ну, а что же вы еще хотите? С вашим-то вагоном грехов? А будете упрямиться, учту еще и вашу прицепленную к вагону полную грехов тележку и сделаю вам, так уж и быть, по знакомству опять же, сделаю все 3500 но уже по Фаренгейту (потому как по знакомству). И это будет вполне справедливо. Это будет как раз то, что вы реально в этой жизни заслужили. И кипите себе там, в смоле либо в масле (это на выше усмотрение — у нас ведь нынче везде демократия) на здоровье парочку столетий. Хотя надо было бы, наверное, столетья четыре. Я ведь все цифры сознательно, из экономии энергоносителей все время занижаю. Недорабатываю в последнее время. И все из за этой экономии. Но если, Евгений, исключительно по нашему с вами доброму знакомству… То готов я пойти и на дополнительные расходы.

— Нет-нет, не надо по знакомству! Давайте уже, чтобы все по честному промеж нас всегда было! Чтобы для меня — как для всех. Вы же сами говорили, что выпендриваться на дешевых понтах — это очень плохо.

— Хорошо. Договорились. Да не дрожите вы так, Евгений, все это, конечно, неприятно, но ничего особо страшного в этом нет. Первое столетие— да, это потрясающие психику муки. Пока бока ваши не загрубеют должным образом. Там ведь у нас как? Лет пятьдесят обычно кипят себе спокойненько на одном боку, глядишь — подрумянился бочок, пора переворачивать. И следущие пятьдесят лет на другом бочке румянятся. В общем, сначала немного сложновато. А потом вроде бы и ничего. Привыкает народ. Муки заканчиваются и начинаются истинные страдания. Некоторые даже после полного искупления уходить никуда не хотят, как только вспомнят что когда-то утворили. Да и побаиваются многие, что скучно им в этом «Раю» будет. После такой-то вечно бурлящей жизни. Поэтому и стремятся эти многие куда-нибудь спрятаться после того как вытащат наконец их со сковороды. Но я все время выуживаю этих нарушителей и гоню их в шею. Вы же знаете — экономия ресурсов. Да и Он не позволяет никому у меня задерживаться. Строго следит: отмотал грешник срок свой искупительный — непременно должен из моего ЗАО срочно откинуться. И скучать себе дальше искупленным, слушая пения невидимых птиц, спрятавшихся (от греха подальше) в райских кущах. Ничего не поделаешь — таков закон.

— Я понял Вас. А можно мне хотя бы с Мишей попрощаться? Неудобно как-то. Не так-то часто в Питер-то я наезжаю. Все больше в Ростов топы засылают. А тут, в кои-то веки собирались тут вроде на сфинксах пойти покататься. Ночной город посмотреть. А тут на тебе! Неожиданно как-то исчез и не попрощался. Еще что нехорошее подумает.

— Эким вы стали вдруг щепетильным. Вы мне тут комедий не ломайте! Не испытывайте мое утомленное терпение, Евгений, идите туда, куда я вам указал. А с вашим обдолбанным негодяем Мишей проведена соответствующая беседа. Он предупрежден и уже спит дома в своем обдолбанном угаре. Я ему в этот угар пару ужастиков запустил. Пусть поежится до утра. А что делать? Пока и он по другому никак не может, хотя тоже обещал мне изо всех сил постараться и хоть как-то попытаться исправиться. Предварительно уговорил он меня на 350 по Цельсию и на одно столетие. Посмотрим. Я ведь свое слово всегда держу. Теперь дело за вами. Ну, до свидания, Евгений. Надеюсь, что не до скорого.

Дождаться оторопелого Жекиного ответа видимо не входило в планы и без того загруженного директора ЗАО «Ад». Поэтому он мгновенно исчезает, оставляя Жеку наедине с хмурым настроением и грустными размышлениями. «Да, — думает Жека, — три с половиной тысячи градусов — это круто! Даже по Фаренгейту. Жарковато будет. Надо бы теперь поумерить пыл-то свой. А что же делать с приобретенной зависимостью? Да еще не с одной ведь зависимостью надо что-то делать! Видимо, придется обратиться в клинику Маршака. Он, наверное, добрый дядька. Стихи для детей, опять же, пишет. Сам читал их когда-то очень давно. Авось и мне хоть чем-то сможет помочь он».