Чтение онлайн

Нет смысла перечислять здесь все допущенные промахи, но из самых знаменитых провалов можно вспомнить церемонию открытия комплекса в новогоднюю ночь 31 декабря 1999 года: тысячи приглашенных гостей, включая важных политиков и редакторов национальных газет, были вынуждены часами мерзнуть на улице в ожидании прохода через рамки металлоискателей, количество которых оказалось катастрофически недостаточным. Кроме того, нужно отметить угрозу взрыва — из-за нее здание чуть было полностью не эвакуировали в ту же ночь, и едва не удавшуюся попытку взлома: в том же году группа грабителей проникла с помощью диггера внутрь здания, чтобы похитить второй по величине в мире бриллиант чистой воды, который они надеялись найти внутри. (Вообще-то это нельзя считать неудачей Купола, поскольку попытку удалось предотвратить: информатор предупредил полицию, а та заменила бриллиант копией и устроила удачную засаду.) Однако проблемы начались задолго до всего этого: в течение нескольких лет, пока длилась подготовка к празднованию нового тысячелетия, проект покинули многие руководители высшего звена и консультанты, а нескольких генеральных директоров пришлось уволить. Впоследствии один из них заявил парламентской комиссии, что с приближением 2000 года все высшее руководство Купола оказалось на грани нервного расстройства, и ему пришлось нанимать штатную команду психотерапевтов. Как нам рассказывали, Купол был настолько огромен, что под ним можно было разместить 18 тысяч лондонских двухэтажных автобусов. Но комментаторы сошлись во мнении, что заказ даблдекеров был бы намного более разумным применением для 800 млн фунтов, закачанных в проект.

Другими словами, провал хуже, чем Миллениум-доум, представить трудно. Но при этом он очень хорошо иллюстрирует способность неудачи сближать людей. Атмосфера на аукционе оказалась на удивление праздничной — это было отражением не только Schadenfreude [78] журналистского корпуса, но и общего отношения к проекту с самого его начала: казалось, что это любяще-снисходительное народное признание интересной затеи при всей ее бестолковости. Один из участников аукциона так объяснил мне свое присутствие на нем: «Это же сувениры, которые будут напоминать о национальной катастрофе. Чисто британская история, не правда ли?» Во время дискуссии о будущем сооружения, которую политики и журналисты вели в течение нескольких месяцев после опустошившего его аукциона, обозревательница Роз Кауард очень точно описала чувство противоречивой любви британцев к истории с неудачей Купола. Это была не радость в связи с несчастьем других людей, а скорее странное чувство извращенной гордости в связи с принадлежностью к нации, потерпевшей такую неудачу:

Конечно же, так не случилось. В наши дни Купол стал ареной «О2», концертной площадкой, на которой время от времени проходят мотивационные семинары стадионного формата.

Как считает Кауард, сами британцы полагают, что спокойное отношение к поражению или даже восхищение им — чисто британская черта. Мы славим фатальную неудачу, которой закончилась попытка капитана Скотта [79] первым достичь Южного полюса, и ценим воспоминания об эвакуации из Дюнкерка [80] больше, чем триумф победы. Журналист (британский) Стивен Пайл написал в своем бестселлере (британском) 1979 года «Книга о героических поражениях»: «Всем тем, кто создал ужасно крутые книги об успехах, я посвящаю эту ужасно крутую книгу о том, что быть бестолковым совершенно нормально… таков и я сам, и все, кого я знаю». Жителям ориентированных на успех Соединенных Штатов нежное отношение к неудачам может показаться чисто европейской эксцентричностью, еще одним свидетельством гибели империй. А журналист Нил Стайнберг пишет: «Размышлять о поражениях — не вполне американское занятие. А вот в Европе — это точно большое дело. Там каждая нация хоть однажды была уверена в своем величии, хотя и разбазаривала его, покрывая чистым золотом гигантские дворцы и заказывая яйца Фаберже дюжинами. У Англии была ее империя, у Испании — ее армада, у Франции — ее Наполеон, у Германии — ее невероятный расцвет. Даже у Бельгии был период величия, хотя там действительно все пошло как-то не так после смерти Карла Смелого [81] в 1477 году. Воспоминания о прошлом и мучительные размышления о нем — почти единственное, что связывает эти нации с величием. А иначе зачем бы им были нужны пабы и уличные кафе?»

Но нам не следует относиться к приятию поражения как к специфической национальной причуде. С точки зрения «негативного пути» к счастью в этом явлении содержится существенно больше. Мы увидели, что готовность потерпеть поражение и анализировать собственные неудачи бывает чрезвычайно важна для понимания того, как достичь успеха. Но еще более глубокая контринтуитивная возможность заключается в том, что можно обрести покой, приемля неудачу как неудачу, а не просто как этап на пути к счастью; в том, что доброжелательное отношение к ней может оказаться полезнее постоянных попыток избежать ее.

Действительно впечатляющие достижения (например, если бы Купол действительно стал «путеводной звездой для всего мира», как это предсказывал Тони Блэр) обязательно воздвигают своего рода барьер между их авторами и всеми остальными. Для того чтобы некое явление приобрело в ваших глазах выдающийся характер, оно, скорее всего, должно выделяться в лучшую сторону из обыденности. Неудача, напротив, разрушает подобные границы, указывая на наличие слабых сторон у тех, кто мог считать себя непобедимым. Она приводит людей в чувство. Уязвимость, осознанная в результате проигрыша, может способствовать проявлению в человеке эмпатии и чувства общности с окружающими. Что вы почувствовали, узнав, что управляющие Купола были на грани нервного срыва? Стали ли эти люди вам ближе, или, наоборот, вы ощутили еще большее отчуждение по отношению к ним? Вероятно, они все-таки стали вам ближе. Если бы вся затея с Куполом имела триумфальный успех, запросто поговорить с его сотрудниками так, как это получилось у меня, было бы для репортера немыслимо: их наверняка проинструктировали бы общаться с прессой только для придания дополнительного блеска бренду, и они были бы слишком напряжены и сдержаны в выборе слов. Один из охранников, охранявший четыре чучела хирургов в полном облачении в натуральную величину, которые уходили по 320 фунтов за штуку, сказал: «Мне кажется, что с психологической точки зрения все это нормально. Мы пришли на похороны, они состоялись, а теперь у нас поминки». Неудача приносит облегчение: наконец-то вы можете высказать все, что думаете.

Однако отнестись подобным образом к собственной неудаче очень сложно. Мы слишком часто отождествляем свои цели и свою личность, и, как предполагает концепция «целедицеи» Кристофера Кэйса, неудача может показаться выпадом, направленным против наших представлений о самих себе. По мнению же Альберта Эллиса, мы загораемся идеей о некоем благоприятном результате (например, счастливом браке или хорошей работе), начинаем считать, что должны этого достичь, и неудача становится для нас не просто неприятностью, а настоящей катастрофой. Используя буддийские термины привязанности и непривязанности, можно сказать, что успех превращается в привязанность.

Подобные представления о неудаче наиболее ярко проявляют себя в перфекционизме. Поскольку на первый взгляд это не выглядит отрицательной чертой, многие склонны тайно или явно гордиться своим перфекционизмом. Тем не менее это болезненное стремление любой ценой избегать ошибок, вызванное страхом потерпеть неудачу. В своих крайних проявлениях такое отношение к жизни становится очень утомительным и превращает ее в постоянный стресс. (Ученые заметили, что перфекционизм в большей степени коррелирует с самоубийством, чем чувство отчаяния.) Чтобы полностью принимать опыт неудачи, не расценивая его лишь как этап на пути к успеху, следовало бы оставить эту постоянную озабоченность каждым своим следующим шагом, то есть расслабиться. Американская дзэн-буддистка Натали Голдберг пишет: «Падение возвращает нас на землю, в повседневность, в неприкрашенную реальность жизни. Успех не может длиться вечно, и его время рано или поздно истекает для каждого. …Достигнув чего-либо, мы застываем в своем желании получить еще больше и в ощущении непобедимости». Чтобы увидеть и почувствовать истинное положение дел, «надо рухнуть. Лишь тогда мы сможем пробиться к глубинам нашей истинной сущности, откуда исходит вековая мудрость дзен. Это совершенно другой вид поражения: Великое Поражение, безграничное отречение. Нечего хранить и нечего терять».

К счастью, вполне возможно выработать в себе похожее отношение к неудачам и без труднодостижимых высот буддийского просветления. Психолог из Стэнфордского университета Кэрол Дуэк считает, что восприятие неудачи в основном определяется нашим внутренним безотчетным пониманием природы таланта и способностей, и, следовательно, мы можем относительно просто передвинуться в сторону несколько более здравого взгляда на вещи.

Дуэк полагает, что в зависимости от «имплицитного понимания» (неявного отношения) к таланту и его источникам каждый из нас находится в определенной точке диапазона с неопределенным множеством вариантов. Есть те, кто считает, что способности бывают врожденными, то есть придерживается «теории заданности», и те, кто уверен, что они эволюционируют по мере усложнения задач и упорной работы, то есть сторонники «теории приращения». Если вы всеми силами стараетесь избежать неудачи, то находитесь ближе к «заданной» стороне диапазона Дуэк. В рамках «теории заданности» люди склонны относиться к любому вызову как к поводу продемонстрировать свои врожденные качества, и поэтому любая неудача выглядит в их глазах особенно пугающе: для них это означает, что они не смогли предстать во всей своей красе. Типичный образец «теории заданности» — юный спортсмен, убежденный в наличии у него блестящих физических данных, но неспособный тренироваться так, чтобы в полной мере реализовать свой потенциал. Его внутренний голос подсказывает, что нет смысла напрягаться, если природа и так наградила его всем необходимым, чтобы быть звездой.

«Теория приращения» подразумевает наличие другой установки. В соответствии с ней люди считают, что их способности растут по мере преодоления вызовов, и поэтому неудачный опыт значит для них нечто совершенно иное: это свидетельство того, что они исчерпали свои возможности. Если бы это было не так, они не потерпели бы неудачу. Подходящей по смыслу аналогией может служить тренировка с отягощениями — мышцы растут, когда их растягивают до предела возможности, в результате чего происходит разрыв и последующее восстановление волокон. У тяжелоатлетов тренировка «до отказа» не означает признания поражения — это обычная стратегия развития.