Чтение онлайн

Закон всеобщего превращения, на знающей границ метаморфозы снова входит в силу, освобождая, спасая своей властью все вокруг. Нет нужды ограничивать себя лишь воспеванием отдельных «соответствий», подобных огонькам, увы, все реже зажигающегося маяка — нас гонит в путь и указывает дорогу бесконечная цепочка «сочетаний по страсти».

Я говорю сейчас о Пере, как о неиссякаемом источнике света, который на протяжении последних трех десятилетий изо дня в день делал мою жизнь все прекрасней. Юмор бьет в нем словно из подземного ключа.

Вот как было дело:

Я получил железкой [34] по телеге [35] и скользнул уже было в молоко [36] , но кто-то хватанул меня за клешни [37] .

Ну, думаю, засохло дело [38] , но уже слишком далеко улетел, чтобы толково объясниться [39] . Когда посвежело [40] , я уже был с порхашками [41] в затяжках [42] этак двадцати над кучкой [43] . Мне, знаете, никогда не нравилось баловаться дымком [44] , а потому я только и думал о том, как бы поскорее попасть на кучку. «Ну, это глухота [45] небольшая, — говорю себе, — стечь тихонько по ракиткам [46] , и все дела». Сказать-то легко, а вот сделать... Только я собрался утекать, как смотрю — батюшки, да я же сросся с ракитками, не разорвешь! Смеху тут, доложу вам, мало — заделаться враз служителем теней [47] , особо, если знаешь, что просто так это все не кончится. Дернулся еще раз, но куда там — сквозняк [48] , да и только.

Ну что ж, ракитки так ракитки, ничего не поделаешь. Сера перца [49] так в бауле [50] и заколотилась. Все, думаю, добрался я до самого конца главы [51] — но не тут-то было, это я куснул криво [52] : смотрю, подлетает ко мне болтяка [53] , садится прямо на хлоптун [54] , сползает по курноске [55] , оттуда — прыг на баул, спустился на тычину [56] , да как вопьется в клешню!

Я взвыл, как белуга — и, конечно, не сразу сообразил, что, коли клешню-то он мне оттяпал, то ракитка уже ничем не держит. Потянул чашкой [57] — и точно, тут же рухнул вниз — прямо на эклер [58] , но он, вместо того, чтобы прыснуть [59] , сиганул мне в баул. Ужасно нелюбовно [60] получилось! А он знай себе сияет [61] , ума не приложу, как его уфилософствовать [62] .

Тут меня долбануло [63] — надо ж быть таким дырявым [64] , чтобы сразу не додуматься. Я принялся сажать цветы [65] , и после парочки увесистых тюльпанов [66] эклер показался у меня из сопла [67] — поет, черт его дери, орет во весь голос, хуже сточной канавы.

Ну я, недолго думая, хватаю его за телегу, и, потужившись воплей [68] десять-пятнадцать, вытащил-таки. Этот, только почуял свободу, мгновенно дал тёку [69] . Мне, правда, не до него было: дико шумело в деревяшке [70] — дед [71] свидетель, два прибора [72] в весельчаке [73] ни крошки не было. Клешни как воздухом надуты [74] , у меня так всегда бывает, если долго не забиваться [75] , так что не прошел я и десяти затяжек, как расплавился [76] и тут же повис [77] . Всплыл [78] я, только как почувствовала, что ягоды [79] стучат мне по телеге.

Бог ты мой, вот это спустил [80] !

Тут, словно по шлепку [81] , вскоре выглянула горелка [82] . Рассаливалось [83] , а поскольку на дворе стояло лето, то она вскоре должны была очутиться прямо надо мной. И верно — только, казалось, выглянула слева, а уже катится ко мне во всю прыть. Воплей через пять горелка торчала уже у меня меж ног; ботве [84] моей только этого было и надо.

Слушай сюда, крендель [85] — слаще я в жизни ничего не пробовал! Словно тоньку [86] какую выделываешь ногами, все так и тончит [87] внутри. Никогда даже поголовить [88] не мог, что так бывает. Ну все, со штанцами-то [89] теперь покончено, ей-ей! Вы просто представить себе не можете, что это такое!

Горелка тем временем скрылась за одной из оставшихся у меня ракиток.

Я чувствовал, как весь постепенно нарастаю [90] тонькой, и так тончил соломку [91] за соломкой, в полном одиночестве. Потом рванул было за горелкой, вернувшейся уже на свое обычное место в шляпе [92] , но через пару воплей сообразил, что так далеко мне не забраться. Со всего размаху рухнул я обратно на кучку, да так сильно, что зарылся по самую телегу. Ну это ничего — наверху шально [93] было, а в кучке и подавно.

Когда я вновь оказался на поверхности, то увидел, что нарос лебедем в огромном бумажнике [94] — колечки [95] так и стелятся по ветру. На кучке же стоял огромный золотник [96] при полной нищете [97] . Он махнул мне подносом [98] , и проорал: «Эй, Лоэнгрин! Двигай на смычку!» [...]

«Стоицизм, — писал Бодлер, — это религия, в которой есть лишь одно таинство: самоубийство!». Хотя самоубийство действительно довольно рано стало для Жака Риго единственно возможным таинством, стоицизм совершенно не подходит ему в качестве религии. Смирение вряд ли можно причислить к его сильным сторонам: нестерпимым страданием была для него не только собственно боль, но даже отсутствие наслаждения. Риго все время словно разрывался между абсолютным, неприкрытым эгоизмом и совершенно естественной, непринужденной щедростью, граничащей с расточительностью высшей пробы — постоянной готовностью предложить свою собственную жизнь, бросить ее, не раздумывая, на любую чашу весов, будь то «за» или «против». Высший дар, который преподносит нам жизнь — это свобода оставить ее в любую минуту, свобода пусть по большей части и теоретическая, но которую, наверное, все же стоит завоевать ценою беспощадной борьбы с самим духом трусости и теми ловушками, в которые загоняет нас нами же придуманная необходимость, слишком уж туманно и неубедительно связанная с необходимостью вселенской. К двадцати годам Жак Риго окончательно вынес себе смертный приговор и еще десять лет, буквально час за часом, с нетерпением ждал подходящего момента для того, чтобы свести счеты с жизнью. Это несомненно увлекательнейший опыт человеческого существования, который Риго сумел описать с интонацией то трагичной, то шутовской, но всегда узнаваемой, его собственной. Тени Петрония, Альфонса Рабба, Поля Лафарга и Жака Ваше стоят, подобно верстовым камням, вдоль этого пути, хранимого среди прочих и некоторыми персонажами, разительно отличными от тех умов, что вызвали их появление на свет: «Кто это: не Жюльен Сорель? Стендаль. Не господин Тест? Валери. Кто такой не Лафкадио? Жид. Кто не Джульетта? Шекспир». Жак Риго, чьи претензии в мире литературы ограничивались желанием создать журнал, название которого говорит само за себя: «Перебранка», — укладываясь спать, клал под подушку револьвер: это его версия распространенного поверья, что утро вечера мудренее, и одновременно способ покончить с терзающим его изнутри демоном повседневного приспособленчества. Еще раз процитируем Бодлера: «Единственное очарование жизни — очарование игры; но что делать, если нам безразлично, проигрываем мы или побеждаем?». Риго подбирается к этому безразличию довольно близко, пусть и не делая его окончательно своим, но игра для него не прекращается ни на минуту: без устали испытывать судьбу, а в случае малейшего сомнения бросать монету, орел или решка — вот его стиль. Он называл себя «созданием скорей не аморальным», но, вспомнив о характере его замысла, договоримся сразу: в случае с Риго — прощай, благопристойность. На кону стоит лишь неизменный дендизм: «Я стану самим воплощением смерти... Попробуйте, если получится, остановить того, кто путешествует с самоубийством в бутоньерке». Он путешествовал много и ненасытно — забавный отголосок Шатобриана в наши дни: «Какая неосторожность: зевать перед зеркалом. Вот двое: отражение и человек — у кого быстрее сведет скулы? И кто вообще зевнул первым? Мы зеваем челюсть в челюсть, но тут мой взгляд упал на восхитительную американку. Оглядываюсь по сторонам — слуга-негритенок проголодался, девушка давно скучает; нет, первым все-таки зевнул я». Вы словно гонитесь за лакированным роллс-ройсом, пытаясь прыгнуть на подножку, но осторожнее: машина пятится назад. «После меня хоть потоп» — вопреки их очевидному смыслу, эти слова заставляют Риго карабкаться все выше и выше; он точно старается застать при жизни всех сколько-либо дорогих ему будущих мертвецов, и, подобно стрелочнику, одним поворотом небесной рукоятки обратить неумолимое движение вспять. Осталось отыскать лишь ту дрезину, что понесет их к нужной цели; жизнь разума вторит здесь описанной Жарри гонке на десять тысяч миль.