Чтение онлайн

— Хорошо, — не желая спорить, ответила я.

Впрочем, она довольно быстро ушла — наверное, запах действительно был для нее слишком сильным.

— Не опаздывай к завтраку, — сухо бросила она, выходя из комнаты.

Самым трудным было как-то скрыть морду гиены. Шли часы, мы перебрали все возможные варианты, но решения так и не нашли. Наконец она сказала:

— Кажется, я придумала. У вас есть бонна?

— Да, — проговорила я, не соображая, о чем идет речь.

— Отлично. Позовите ее. Когда она войдет, мы набросимся и сорвем с нее лицо. Это и будет моей маской на вечер.

— Нет, так не пойдет, — возразила я. — Если мы сорвем ей кожу с лица, она наверняка умрет. Кто-нибудь найдет труп, и мы попадем за решетку.

— Я голодна, и вполне могу ее съесть, — спокойно отвечала гиена.

— Да, но кости?

— И кости тоже. Ну так что?

— Хорошо, но только обещайте мне, что вы убьете ее до того, как вырвете лицо. Прошу вас, не заставляйте ее страдать!

— Как скажете...

Еле сдерживая дрожь, я дернула за шнурок звонка. Поверьте, я ненавижу балы — иначе бы я так не поступила. Когда Мари вошла, я отвернулась к стене, чтобы не видеть того, что должно было произойти. Надо признать, она совсем не мучилась: сдавленный крик — и все кончено. Я не решалась обернуть и смотрела в окно, пока гиена расправлялась с телом.

Через несколько минут раздался ее голос:

— Все, больше не могу. Правда, тут еще остались ноги... Давайте спрячем их, я доем попозже.

— Посмотрите в шкафу — там где-то должна быть сумка, с вышитыми лилиями. Выбросьте все: платки, брошки — и берите ее.

Она сделала все, как я ей сказала. Помедлив, она попросила:

— Ну повернитесь же! Гляньте, какая я красавица!

Я обернулась. Гиена стояла перед зеркалом и любовалась лицом Мари. Действительно, она очень аккуратно все обглодала, и лицо выглядело замечательно — ничего лишнего, как будто оно было ее собственным.

— Что ж, вы поработали на славу, — сказала я.

Наступил вечер. Гиена уже полностью оделась и, еще раз осмотрев себя, воскликнула:

— Как это все замечательно! Я просто чувствую, что буду иметь успех.

Снизу уже слышалась музыка, и я сказала:

— Ступайте. Но только помните: вам ни за что нельзя стоять рядом с моей матерью — она обязательно заметит подмену. Больше меня там никто не знает. Удачи вам!

Я поцеловала ее на прощанье — и впервые чуть не задохнулась от звериной вони.

Довольно быстро стемнело. Я была измотана событиями этого дня, и, чтобы как-то успокоиться, взяла книгу и села у открытого окна; по-моему, это были «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта. Я читала, наверное, целый час — и вдруг в окно, попискивая, влетела летучая мышь. Это был первый признак надвигавшегося несчастья: я панически боюсь летучих мышей. Не помня себя от страха, я спряталась за стул — но не успела опуститься на колени, как шум мышиных крыльев потонул в оглушительном грохоте. Хлопнув дверью, в комнату ворвалась моя мать, бледна я от ярости:

— Ты кого это привела?! Что это такое? Только мы сели за стол, как эта чертовка вскочила на стул и давай орать. «Чего носы воротите — воняет очень, да? Ну так я падалью питаюсь, а не вашими тортами» — и сорвала с себя лицо! Слышишь ты, сорвала его и тут же сожрала! А потом прыгнула в окно — только хвост мелькнул!

Пожалуй, на равнине черного юмора нам еще только предстоит воздвигнуть тот памятник, который Дали называл «величественным монументом женщине-ребенку». Ставлю все мои четырнадцать зубов, как говорила кормилица у Шекспира, что самой Жизель Прассинос не было и четырнадцати лет, когда нам впервые посчастливилось ее услышать — но она была уже той Королевой Маб, чаровницей-вещуньей, что говорит на только ей понятном языке, а потому не знает возраста (хотя и отстает по годам от авторов, предшествующих ей в этом сборнике). Королева Маб не сильно изменилась со времен Шекспира, и основным занятием ее по-прежнему являются забавы с носами спящих мужчин. Это «юная химера» Макса Эрнста, лукавая школьница, олицетворявшая собою «Автоматическое письмо» на обложке одного из номеров «Сюрреалистической революции». Что ж, сострадание решило убраться восвояси подобру-поздорову — а потому «сухонькой старушке», излюбленной мишени «нравственного аэродинамизма» Сальвадора Дали, придется несладко:

«Она уже стоит раздетая. Все ее тело ощетинилось фиолетовыми вязальными спицами — она воткнула их сама, чтобы казаться красивее; к конце каждой спицы привязана зеленая ленточка. У нее нет бедер — между коленями и лоном пустота, и чтобы ноги на чем-нибудь держались, она подвесила из на веревочки. Она ложится в постель — глаза сами покорно выскакивают из орбит и падают к ее ногам — она тушит горевшего с самого утра котенка — становится совсем темно».

Становится совсем темно: так сказал бы ребенок, смеющийся от страха по ночам — или те дикари, которые загнав на дерево своих стариков и убрав лестницу, устало поднимают головы вверх, чтобы посмотреть, посыплются ли они, если дерево как следует тряхнуть. Перед нами словно разворачивается перманентная революция волшебного фонаря — вход пять сантимов, отвернешься, и картинка исчезает, — но голос Жизель Прассинос нельзя спутать ни с каким другим: это ли не предел мечтаний для поэта? Свифт скромно потупил глаза, Сад захлопнул свою коробочку с отравленными леденцами.

Огромное пшеничное поле.

Мужчина одет в выцветшую рыжеватую тунику.

Лошадь не одета ни во что. К хвосту у нее привязана спичечная коробка, из которой торчат лапки кузнечика.

Мужчина сидит на вышитой зелеными узорами белой подушке.

Лошадь сидит на мужчине.

Мужчина: И что, спрашивается — разве мы не считались с этим зеленым бриллиантом?!

Лошадь: Что делать, таковы законы. По мне, если закон теряет силу, то и свечек надо ставить больше.

Мужчина: Да, но не забывай, ты, жалкий оттиск небесной идеи — мужчина не вправе ублажать своих подчиненных, и даже телефон отказывается платить налоги.

Лошадь: Понимать, это и значит терять силу.

Мужчина: Да нет же, говорю тебе, мы ведь даже и не пробовали понять. Может быть, давай сейчас? Так или иначе, это проще всего...

Лошадь: О нет, прошу, не доверяйтесь этим веским аргументам, все их величие — ничто, пустая болтовня. Отриньте их, увещевайте самыми бессмысленными отговорками, и увидите, им только этого и надо.

Мужчина: С чего это вдруг? У меня что, мало других дурацких забот, чтобы еще бегать за хвостом миллионера?

Лошадь: Ну, не знаю — мой возлюбленный берёг меня, как зеницу ока.

Мужчина: Но я стараюсь!

Лошадь: Что ни говори, мы все же одного поля ягоды.

«Просится ходить — и все тут, — всплескивая руками, рассказывала женщина соседке. — Твердит день-деньской, что уже отлично выучился ходить, и, дескать, с такими ножищами, как у него, можно по пять километров в час отмахивать. Готовлю тут горошек, так он вырвался, да как сиганет — по всему дому его ловила. Только под половик бы не нырнул; но потом думаю: ладно, ножки-то у него крохотные, еле до пола достают, пусть себе носится. И так мне, знаете, приятно было его было впервой-то на ногах видеть...» — и рассказчица пустилась в нескончаемые подробности касательно походки и ужимок своего чада, которые казались ей просто уморительными.