Чтение онлайн

— Бечыр! Бечыр! Бечыр! — я ничего не мог выговорить, кроме имени брата.

— Не надо, малыш. Только не плачь.

— Ведь Тотрадз же… совсем недавно ушел!

— Не смей плакать!

— Ведь вы вчера еще скакали с ним на неоседланных конях!

— Не плачь, малыш!

— Откуда оно у тебя?

— У Иласа взял.

Так вот зачем он каждый день ходил встречать Иласа!

Бечыр побледнел, губы его дрожали. Одну за другой он вытаскивал из кармана «черные бумаги» и давал их мне. Он смотрел, прищурившись, в ясную синеву неба, словно пытался различить в нем души погибших… Родной наш дядя, шутник и балагур Баграт. Сын старого плугаря Бика — тихоня Гиуарги. Сыновья вдовы Терезы — Авксентий и Иуане. Средний сын Беджа Теблойты — богатырь Архип. Наш деревенский пастух сирота Нестор Джергаты. И… наша с Бечыром неутихающая боль — Тотрадз… Бумаги жгли мне ладони, и я вернул их Бечыру.

— Надо раздать их матерям.

— Ты что, свихнулся, малыш? Раздать мог и сам Илас, но он таскал этот груз в своей сумке целый месяц.

— А что с ними делать, Бечыр?

— Спрячем до конца войны.

— А матери будут ждать?

— Пусть ждут. Так лучше, малыш. Причитания семи матерей страшнее самой войны, а сейчас нужно воевать.

— Их семь, Бечыр?

— Да, семь… Хотя нет, не семь. — Он выбрал среди бумаг похоронную на Нестора Джергаты и прохрипел: — Это некому отдать, малыш! У Нестора Джергаты никого нет! У Нестора Джергаты нет даже матери, малыш!

У меня пересохло во рту, я слова не мог вымолвить, не то сказал бы Бечыру, что он сильнее дедушки Кудзи, что они с Иласом сильнее всех на свете, раз взялись нести в своих сердцах горе всей деревни.

Перед глазами моими стоял Тотрадз. В залатанной рубашке, в стоптанных чувяках. Вот он прыгает с дерева в ледяную воду Саукаба, вот скачет верхом на неоседланном коне. Рассудок мой не мог принять того, что Тотрадза уже не было в живых и он не крикнет с улицы Бечыру: «Эй, сын Деденага Арахдзау [56] , выходи и покажи свое лицо, если ты не трус!» И не услышу я больше шуток дяди Баграта, и вокруг образуется черная пустота…

— А если Илас зайдет с такой бумагой… в наш двор? — буркнул Бечыр.

Кровь застыла у меня в жилах.

— Замолчи, ты! — заорал я.

— Я-то буду молчать, малыш. Илас тоже будет держать язык за зубами. А вот ты…

Бечыр боялся за меня. Он все ходил вокруг да около, но я уже готов был ко всему. И он показал мне наконец «черную бумагу», адресованную гыцци. Солнце померкло в небе, наступила тьма. Бечыр, как слепой, бежал по кукурузному полю, и под ногами его трещали, ломаясь, стебли. Впервые в жизни я видел Бечыра плачущим.

— Это им не пройдет даром! Это им не пройдет даром! — рыдал он.

Я гнался за ним, но зачем? Спроси меня сейчас — не отвечу.

Всю ночь в моих вискам стучало: «Это им не пройдет даром!» Бечыр лежал рядом со мной и сдерживал дыхание, боясь, что из горла его вместе с выдохом вырвется стон. Я изо всех сил притворялся спящим. В другом конце комнаты спала гыцци. Ей тоже было тревожно, и она вскрикивала во сне, что-то шептала. Утром мне жалко было смотреть на нее. Она ходила за Бечыром и все спрашивала его со страхом и надеждой.

— Сынок, ты не видел Иласа?

От одного упоминания этого имени меня пробрала дрожь, и я чуть было не крикнул Бечыру: «Отдай бумагу гыцци!» Но в тот же миг я вспомнил сироту Нестора Джергаты, и крик застрял в моем горле: «Прав Бечыр. Если уж дело на то пошло, то кому отдать похоронку Нестора Джергаты?»

Я не находил себе места, а Бечыр как ни в чем не бывало развел в очаге огонь, поставил на треножник кастрюлю со вчерашней кизиловой похлебкой и стал сосредоточенно набивать свои чувяки мягким сеном. Почувствовав спиной взгляд гыцци, он даже тихонько запел. Гыцци улыбнулась, но я-то знал, во что обходилась Бечыру песня. Я задыхался, и спасти меня могло лишь одно: тот безудержный детский плач, когда весь мир виноват перед тобой и ты во весь голос оплакиваешь себя. Я не мог смотреть на гыцци. Нужно было уйти из дома, иначе недолго было и разрыдаться, выдать тайну. Я схватил свою школьную сумку и молнией метнулся во двор. Меня настиг голос Бечыра:

— Малыш, ты чего так рано? — голос был такой удивленный, словно Бечыр не знал, почему я так рано выскочил из дома.

Бечыра не было весь день, а вечером он явился хмурый как туча.

— Был у военного комиссара, — проговорил он нехотя.

Я давно ждал этой минуты. Страшно даже подумать, каких бед может натворить лавина, сорвавшаяся с горы, но во сто крат страшнее видеть это собственными глазами и сознавать свое бессилие. Тяжкое дыхание войны коснулось меня, когда Илас принес в деревню первую похоронку. Но настоящий ужас я ощутил, когда на «черных бумагах» отца и Тотрадза прочитал слово «погиб». Однако в тот момент между мной и войной стоял Бечыр. Теперь же она подступает ко мне вплотную. Мысль эта показалась мне настолько жуткой, что я закричал, не сдержавшись:

— Бечыр! Не надо! Не оставляй меня одного!

— Ну, что ты, малыш? Ты же мужчина!

— Бечыр, родной, не уходи! Тебе еще не надо!

— Надо, малыш. За Тотрадза, за дядю Баграта, за Нестора Джергаты, которого кроме деревни и оплакать некому! Эх, ты, малыш! Не зря же дедушка Кудзи подарил нам фандыр и песню!

— Тебя не возьмут! Ты еще маленький!

— Он и не взял меня. Так что успокойся, малыш.

— Кто тебя не взял?

— Да тот, безрукий комиссар.

— Комиссар? Ты сам разговаривал с ним?

— Разговаривал, малыш, но какой прок? Я с ним серьезно, а он хохочет. «Чего вы смеетесь?» — хотел я спросить его, но он, видно, и сам заметил мою обиду. «Слушаю, — говорит, — товарищ Бечыр, докладывай!» Не знаю, что со мной случилось, но я и в самом деле залепетал, как мальчишка. Я лепечу, а он улыбается. Тогда я разозлился и сказал: «Товарищ комиссар, в нашей деревне нет двора, из которого не ушел бы хоть один мужчина, а из некоторых и по два, и по три… А гыцци, — говорю, — разве хуже других?» Говорю, а сам смотрю на него с презрением: чем в бумагах копаться, думаю, шел бы на фронт воевать! А он будто мысли мои читает — улыбается себе и улыбается…

Все дороги вели Бечыра в военкомат, но я не думал, что это случится так скоро.

— …Тут он встал, и я увидел пустой рукав, засунутый за пояс. Мне стало так стыдно, что я опять залепетал какую-то ерунду. Потом пришел в себя и повторил: «Моя гыцци не хуже других».

— А он что сказал?

— Да, говорит, твоя гыцци не хуже других, и она уже отдала фронту главу своей семьи.

— Значит, он пока не знает… о «черных бумагах»?

— Он спрашивал меня о гыцци.

— А откуда он знает о гыцци?

— Он знает обо всех детях, о матерях и женах фронтовиков. Ему известно и то, что от отца уже долгое время нет писем, — тут голос Бечыра задрожал. — «Ничего, — говорит, — не надо забывать, что на поле боя у солдата не всегда есть возможность писать. Впрочем, — говорит, — ты мужчина и тебе нечего объяснять суть военных дел! Успокой, — говорит, — мать и скажи ей, что не грех иногда перечитать и старые письма…»