Чтение онлайн

Да, большим уважением пользовался в народе Кудзан. Только хвалу он слышал от людей. Заслуженную хвалу… А теперь? Кому он нужен? Вчера у его соседа Аруса были гости. Сидели во дворе, в тени орехового дерева. Слышался смех, звон стаканов. Кудзан прошелся так, чтобы его видели. Прошелся раз, другой, но Арус и не подумал его пригласить. А раньше, всего лишь несколько лет назад все было иначе. Тогда Арус нуждался в нем. Соседское зерно Кудзан всегда молол вне очереди. И вот она, благодарность. Арус даже здоровается с ним как-то нехотя, небрежно. Забыл, наверное, как повторял когда-то на собраниях, да и на улице: «Такие люди, как Кудзан, являются истинным украшением нашей деревни».

Без малого полвека проработал Кудзан на мельнице. Полвека вдыхал мучную пыль. Днем и ночью крутились жернова. Летом и зимой и даже в самые лютые морозы. Кудзан проламывал лед, и шум жерновов не стихал ни на минуту. Все эти годы он был словно прикован к мельнице. Забывал о семье, о больной своей жене. Не знал отдыха, никогда не выезжал из деревни. Он был нужен людям и, как мог, служил им. Если бы взять теперь и выстроить в ряд все те мешки с мукой, что вышли из его мельницы, как далеко бы протянулся ряд!

Но никому до этого нет дела. Забыт Кудзан. Лишь дочь его единственная иногда вспоминает, захаживает к нему. Но дочь и сама уже старуха. Своя семья у нее, свои заботы. В последнее время ему кажется, что он и дочери уже в тягость…

Обида точит его сердце, и даже здесь, под ивой нет ему покоя. Что ж, посидел и хватит. Кудзан встает, в последний раз оглядывается на свою мельницу и направляется к деревне. Тяжело идти в такую жару. Не хватает воздуха, подгибаются ноги, горбится спина. Куда девалась его былая сила? Руки, его сильные, мускулистые руки теперь и годятся только для того, чтобы на палку опираться. Кожа стала морщинистой, пятнистой. Но глаза, как и раньше, хорошо и далеко видят, да и зубы пока неплохие; только слышать вот стал похуже.

Слава богу, все, что человеку нужно, у него есть. Корова, свиноматка, поросята, сад, виноградник. Хлеб — в сельмаге, обед — в столовой. Не хватает только человеческого тепла, участия. Он старше всех в деревне. Ровесники его давно ушли в царство мертвых. Да и тех, кто помоложе был лет на пять, на шесть, — тоже не осталось.

Тяжело идти Кудзану, но он торопится, шагает без отдыха. Тревога одолевает его. Вспомнилось, а может, только кажется, что он не выключил плитку на веранде. Поставил чайник и забыл о нем. А в такую жару и одной искры достаточно. Ах, старость, старость! И людей, как назло, нет в деревне. Все на сенокосе…

Спешит Кудзан, ног под собой не чует. Доковылял до деревни, остановился, смотрит — дыма не видать, дымом вроде бы не пахнет. Значит, выключил все-таки плитку! Облегченно вздохнув, Кудзан присел на скамейку у крайнего плетня и тут же вскочил. Дым! Пригляделся — действительно дым. Сердце обмерло. Что же теперь будет? Стыд и позор на весь мир. Люди скажут, сожалея: «Дожил старый Кудзан. Даже присмотреть за собой не может. Лучше умереть, чем так жить»…

— Смотрите, смотрите! Кудзан бежит! — услышал он восторженный мальчишеский вопль. — Смотрите, какой быстрый!

Свернув на свою улицу, Кудзан увидел Хетион, жену Аруса. Она спускалась сверху, от родника, несла на коромысле ведра с водой. «И она уже старуха», — мельком подумал Кудзан, а ведь и Арус и Хетион были намного моложе его. Вдруг женщина сбросила коромысло с плеч и закричала в ужасе:

— Горим! Ой, горе мне! Ребенок там, ребенок!..

Кудзан не верил своим глазам. Горел не его дом, а соседский. Дом Аруса горел. Услышав о ребенке, Кудзан непроизвольно прибавил шагу. Вбежал во двор и отшвырнул в сторону свою палку. Так отшвырнул, словно она никогда больше ему не понадобится. А языки пламени жадно облизывали карниз веранды. Столбы на крыльце, оконные ставни.. Огонь стремительно разрастался, пожирая иссохшее в летнюю жару дерево. Кудзан поднялся на тлеющее крыльцо, толкнул плечом дверь. Ворвался в комнату и, задыхаясь в чаду, стал шарить, искать ребенка. Глаза Кудзана слезились, грудь разрывал кашель. Старик ударил ногой дверь, ведущую в другую комнату, и услышал слабый детский плач. Разглядев в дыму колыбель, Кудзан бросился к ней и схватил ребенка на руки. Через дверной проем уже нельзя было пройти, — в комнату рвался огонь. С ребенком на руках Кудзан полез в окно. Подоконник еще не занялся, слава богу, и старик кое-как перевалился через него и подошел к обезумевшей Хетион. Увидев ребенка, она ожила, схватила его, прижала к груди и заплакала от радости.

— Внучек мой! Отрада души! Солнышко мое ясное!..

У горящего дома собирались люди. Бежали с ведрами и просто так, поглазеть. Старики, старухи, дети — те, кто оставался в деревне в пору сенокоса. Пытались залить огонь водой, но тщетно, — пламя уже охватило крышу.

— Ой, горит, горит! — заголосила Хетион. — Пропало все, пропало!

— Зря теряете время! — крикнул Кудзан старикам, суетившимся с ведрами. — Надо хоть вещи спасти, хоть что-нибудь!

Он снова полез в огонь. Пот струился по лицу. Одежда прилипла к телу. В комнате не продохнуть от дыма. Нащупал рукой перину — выбросил в окно. Хватал все, что попадалось под руку, и в окно, в окно, в окно…

Дом трещал. По стенам, от пола к потолку ползли красноязыкие змеи. Обвивали двери, облизывали потолок. Кудзан задыхался в чаду. Он уже не думал о вещах. Хотелось лишь одного — вырваться во двор, на воздух. Хотелось, да не было сил. Голова отяжелела, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Ноги уже не держали его, и Кудзан лишь неимоверным усилием воли заставил себя сделать шаг, второй, третий к окну, перегнулся через подоконник и обмяк, как мешок с мукой. Чьи-то руки схватили его и вытащили из горящего дома. Это было последнее, что он помнил…

Очнулся он в больнице. Раскалывалась голова, тело будто в ступке истолкли. Каждый вдох вызывал долгий, мучительный кашель. «Плитка… плитка осталась включенной», — это было первое, что он вспомнил.

Не знал Кудзан, что со вчерашнего дня вся деревня только о нем и говорит. «От большой беды спас соседей, — повторяли люди. — Дай бог ему здоровья и долгих лет жизни…»

«Да-а, Кудзан — это гордость нашей деревни, — отвечал людям Арус. — Пусть на меня падут все его несчастья, пусть он не знает ни горя, ни печали… Дом-то и новый можно построить, без дома не останемся. Главное, что ребенок жив…»

Если бы Кудзан слышал сейчас эти слова, они, как ни странно, оставили бы его равнодушным. По сравнению с тем, что он сделал для односельчан, пока был мельником, этот случай немного стоил. Он бы подумал так и пригорюнился. Потому что душа требовала дела. «Эх, немощь старческая», — вздохнул бы Кудзан…

В полдень кто-то нагнулся к нему. Дотронулся ладонью до лба. Что-то сказал. Кудзан через силу открыл глаза и увидел Аруса. Арус улыбнулся ему и заговорил о вчерашнем. Но старый мельник не слышал его. Слабым движением забинтованной руки он показал Арусу на дверь: уходи, мол, мне не до тебя. Повернулся к стене и закрыл глаза…

Перевод Р. Тотрова

Когда начали рыть окоп, Госка сказала:

— Сами себе могилы роем… И закапывать не придется, бомба засыпет.

— Страшное время, — вздохнула Маро. — Прячемся в землю, поближе к покойникам.