Чтение онлайн

Теперь Гино ходит по аулам и зовет людей переселяться в новые дома, в которых не будет надобности в надочажных цепях, не будет закопченных стен и потолков, и грудей, рвущихся в кашле, и глаз, воспаленных в дыму, и распадается старая семья: оставив отцов доживать старые дни, сыновья уйдут вскоре в новые поселки, расцвеченные электричеством.

Верхами и на арбах, и пешие догоняют нас — меня и Гино — возвращающиеся на плоскость паломники, начиненные хмельным пивом. Они поют. Пытаются джигитовать. Спорят с Гино, каждый раз ссылаясь на исцеление, виденное Гино в прошлом году. Зовут меня в свидетели нынешнего. Напрасно Гино рассказывал им о великой силе внушения, говорил о неудачах жреца в борьбе с сифилисом, — спорщики посмеивались и торопились уехать, точно боялись поверить. Слева высился Тбау-Вацилла-хох. У подножья его ютились разоренные сакли вовсе покинутого жителями Хуссар-Хинцага. Рядом с брошенными, рассыпавшимися саклями древние белые сцементированные могильники казались живыми. На громадном недоступном камне, как остов подбитой птицы, прозрачная, в бойницах и входах, лежала старая крепость. Точно подступая к ней, со дна ущелья поднимались рабочие. Шапки и лица, и бедность одежды выдавали их осетинское происхождение: сшитые с претензией на галифе брюки из домотканого сукна, приведенные в бесформенное состояние ботинки. Снабженные кирками, ломами и молотами, они только что начали рыть шурф. Мы вступали на территорию строительства Гизельдонской государственной электрической станции.

Дорога взбегала на Кахти-Сар — перевал, вооруженный громадными, вросшими в землю скалами. Мирно текущий по долине Гизельдон терялся в прорыве между перевалом и Чижжита-хохом. Когда-то недоступный, загороженный отвесными скалами, Гизельдон перехвачен теперь мостками. Двумя черными жерлами смотрят со склона Кахти-Сара забранные лесами штольни. Через правильные промежутки времени выбрасывает верхняя штольня породы. С глухим рокотом сыплются на дно долины гранитные куски.

Склон Чижжита-хоха изрыт множеством шурфов: определяют место, на которое второй стороной улеглась бы гизельстройская плотина, похожая на опрокинутый вниз вершиной треугольник. Она предполагалась 47 метров вышиной в самом глубоком месте и 120 метров длиной по гребню. Замкнув Гизельдон, она образует водохранилище в 15 000 000 куб. метров. Напорная штольня — это из ее жерла выбрасывается сейчас порода — в 2—3 километра будет подводить воду к башне. Из нее вода почти вертикально хлынет по трубам на три турбины, установленные в здании силовой станции, рассчитанной на агрегаты мощностью в 7500 киловатт каждый. Запроектированная годовая выработка Гизельгэс — 100 000 000 киловатт-часов.

Я не стал возвращаться на дорогу и, быть может, в последний раз (в 1931 году должна закончиться постройка станции) начал спускаться вдоль оглушительно ревущих каскадов Пурта, водопада, в который превратился Гизельдон, войдя в прорыв. Когда-то недосягаемые склоны его сохранили первобытно-девственную дикую красоту. Нагроможденье мшистых скал и нежная, робкая поросль горного папоротника… Сухощавые березки на коричневых осыпях… И Пурт, забрасывающий мириадами брызг.

Насмешливое осетинское преданье сохранило имя Султана Мамсурова. Он был жителем Даргавса, в установленные дни резал жертвенных баранов, ходил в Найфат и мечтал построить на Пурте мельницу, «которая бы молола кукурузу для всей Осетии».

Давно умер Султан Мамсуров, и в честь его съедены быки во все поминальные осетинские сроки… А Пурт прыгал по уступам скал, густым ревом пугая бедных горских людей. Только теперь посягнул человек на вольный шум его: он ввел часть пуртовской воды в трубопровод, она движет турбины временной силовой установки, которая механизирует работы на строительстве.

Пурт кончает самоубийством. Его энергия заставляет вползать на Кахти-Сар вагонетки бремсберга с невиданными в Найфате осадными машинами: камнедробилки, цементомешалки, бревна, доски, насосы, бурава.

…Петли прославленного проклятиями северного колесного подъема на перевал, точно шнуры венгерской куртки, касаются двух прямых колей бремсберга. Когда-то, рассказывают, на Кахти-Сар вела тяжелая вьючная тропа. Дед нынешнего жреца, Ильяса Гутцева, пришел однажды на нихас и рассказал:

— Ночью явились ко мне — да будет им слава — два всадника, белый и черный. Они повели меня на Кахти-Сар, и один сказал «Проведи здесь дорогу!..» «Как я могу сделать это!» — «Скажи людям». «А если они мне не поверят?» — «Ты скажи, а неповинующихся мы отыщем сами», — «Ты стой и смотри, как мы проедем. По нашим следам поведешь путь».

Жрец привел горских людей на Кахти-Сар, и они увидели два следа, спускающихся вниз, в ущелье. Выполняя священную волю всадников, люди разбили расстояние, покрытое следами, на участки и распределили их между фамилиями, живущими в ущелье. До 1927 года, когда начались работы на Гизельстрое, каждая фамилия заботилась об участке, сделанном руками ее предков.

Поднимаясь на тридцать восемь петель Кахти-Сара, безнадежно изнывали обессиленные в подъеме кони, набухали кровью зрачки подъяремных молчаливых быков, хрипели понукающие людские глотки. Умерший жречествующий дед развернул в свое время производительные силы ущелья. Живой же внук его уже мертв и, мертвый, тянет за собой живых.

Подготовительные к строительству работы велись Севкавэлектрокраем, который создал грандиозный проект электростанции. Поскольку средний ежесекундный расход воды в Гизельдоне (3,65 куб. м) не являлся достаточным для выработки необходимого количества энергии, Электрокрай спроектировал переброску течения реки Геналдона (расход воды 1,2—2 куб. м) из соседнего Санибанского ущелья в Даргавское водохранилище ГЭС. Так достигается равномерная мощность станции в течение круглого года, что особенно важно зимой, когда количество воды в Гизельдоне падает до 1,43 куб. м. (5835 — летом).

Уже кончена водосливная штольня (218,5 м), которая будет регулировать уровень водохранилища; на 900 метров пройдена штольня водонапорная. Проект Электрокрая осуществлялся как бесспорный до момента, когда управление строительством подошло к необходимости закладывать плотину. Оказалось, что Электрокрай составил проект без предварительного испытания грунтов, и строительство пошло «от конца к началу». Лишь весной 1928 года управление заключило с Кавгидростроем договор на разведочное бурение в районе плотины.

Рабочий городок строительства расположился на дне прославленной археологами Кобанской долины. В нем около пяти каменных казарм для технического руководящего состава строительства и для квалифицированных рабочих и около десяти деревянных — под склады материалов, управление и жилища неквалифицированных рабочих.

Двенадцать лет назад в мокрый ноябрьский вечер осетинский Герострат поджег в Кобанском ущелье Саппат-дзуар. Дзуар этот был рослым деревом, а священные ветки его были обвязаны белыми лоскутами; стоял он на дороге в километре от селения Кобань и в трех — от начала подъема на Кахти-Сар.

Трудны корявые зигзаги Кахти-Сара. Одолевая их, надрывно хрипят кони, наливаются кровью бычьи глаза, останавливаются покорные ослики. И Саппат-дзуар почитался, в особенности — даргавцами. Возвращаясь с плоскости домой, даргавские люди останавливались около Саппат-дзуара, оставляя под святой охраной его половину клади и, облегченные, одолевали кахтисарский подъем.

Наутро они возвращались за оставленной частью клади, которая под охраною дзуара была неприкосновенна для чужих.

На двенадцать лет поторопился Герострат. Тогда старики прокляли святотатца, собрали и бережно сложили обуглившиеся: останки Саппат-дзуара, а жертвенные лоскутки стали привязывать к густому ореховому кусту, — дорога на Кахти-Сар оставалась по-старому трудной, по-старому они вынуждены были поручать Саппат-дзуару охрану своего достояния, главным образом хлеба.

Через год-два культурное шоссе побежит по склону Кахти-Сара, посмеиваясь над старой трассой, когда-то указанной жрецу белым и черным всадниками. Бремсберг будет фуникулером, поднимающим по крутому склону освобожденных людей. Надобность в Саппат-дзуаре исчезнет.

Сейчас — буквально рядом с дзуаром — вырыто два шурфа: исследуется грунт для постройки здания Гизельдонской ГЭС.

Вечером в городке я сидел в гостях у десятника Цыпу Байматова. В комнате у него железная кровать, покрытая байковым одеялом, два некрашеных стола, застланных газетами и уставленных книгами и инструментами. Почетное место на полочке около умывальника занимают щетки — зубная и сапожная — и мыло.