Хотя и сладостен азартпо сразу двум идти дорогам,нельзя одной колодой картиграть и с дьяволом, и с Богом.Непросто — думать о высоком,паря душой в мирах межзвездных,когда вокруг под самым бокомсопят, грызут и портят воздух.Никто из самых близких поневолев мои переживания не вхож,храню свои душевные мозолиот любящих участливых галош.Возделывая духа огород,кряхтит гуманитарная элита,издерганная болью за народи сменами мигрени и колита.С успехами наук несообразно,а ноет — и попробуй заглуши —моя неоперабельная язвана дне несуществующей души.Эта мысль — украденный цветок,просто рифма ей не повредит:человек совсем не одинок —кто-нибудь всегда за ним следит.С душою, раздвоенной, как копыто,обеим чужероден я отчизнам —еврей, где гоношат антисемиты,и русский, где грешат сионанизмом.Уходят сыновья, задрав хвосты,и дочери томятся, дома сидя:мы садим семена, растим цветы,а после только ягодицы видим.Живу я одиноко и сутуло,друзья поумирали или служат,и там, где мне гармония блеснула,другие просто жопу обнаружат.Я вдруг утратил чувство локтяс толпой кишащего народа,И худо мне, как ложке дегтядолжно быть худо в бочке меда.Смешно, когда мужик, цветущийгусто,с родной державой соли съевший пуд,внезапно обнаруживает грустно,что, кажется, его давно ебут.Во всем, что видит или слышит,предлог для грусти находя,зануда — нечто вроде крыши,текущей даже без дождя.На нас нисходит с высотыот вида птичьего полетато счастье сбывшейся мечты,то капля жидкого помета.Мы умны, а вы — увычто печально, еслижопа выше головы,если жопа в кресле.
Глава 3
БОРЬБЕ ЗА НАРОДНОЕ ДЕЛО
Я БЫЛ ИНОРОДНОЕ ТЕЛО
В стране рабов, кующих рабствосреди блядей, поющих блядство,мудрец живет анахоретом,по ветру хер держа при этом.Себя расточая стихамии век промотавши, как день.я дерзко хватаю рукамито эхо, то запах, то тень.На все происходящее гляжуи думаю: огнем оно гори:но слишком из себя не выхожу,поскольку царство Божие — внутри.Прожив полвека день за днеми поумнев со дня рождения,теперь я легок на подъемлишь для совместного падения.Красив, умен, слегка сутул,набит мировоззрением,вчера в себя я заглянули вышел с омерзением.В живую жизнь упрямо верил я,в простой резон и в мудрость шутки,а все высокие материиблядям раздаривал на юбки.Толстухи, щепки и хромые,страшилы, шлюхи и красавицы,как параллельные прямые,в моей душе пересекаются.Мне моя брезгливость дорога,мной руководящая давно:даже чтобы плюнуть во врага,я не набираю в рот гавно.Я был везунчик и счастливчик,судил и мыслил просвещенно,и не один прелестный лифчикпри мне вздымался учащенно. Мой небосвод хрустально ясени полон радужных картинне потому, что мир прекрасен,а потому, что я — кретин.На дворе стоит эпоха,а в углу стоит кровать,и когда мне с бабой плохо,на эпоху мне плевать.Пишу не мерзко, но неровно:трудиться лень, а праздность злит,живу с еврейкой полюбовно,хотя душой — антисемьит.Я оттого люблю лежатьи в потолок плюю,что не хочу судьбе мешатькроить судьбу мою.Все вечные жиды во мне сидят —пророки, вольнодумцы, торгаши,и, всласть жестикулируя, галдятв потемках неустроенной души.Я ни в чем на свете не нуждаюсь,не хочу ни почестей, ни славы;я своим покоем наслаждаюсь,нежным, как в раю после облавы.Пока не поставлена клизма,я жив и довольно живой;коза моего оптимизмапитается трын-травой.Ничем в герои не гожусь —ни духом, ни анфасом;и лишь одним слегка горжусьчто крест несу с приплясом.Клянусь компотом детства моегои старческими грелками клянусь, —что я не испугаюсь ничего,случайно если истины коснусь.Что расти с какого-то моментамы перестаем — большая жалость:мне, возможно, два лишь сантиметрадо благоразумия осталось. На дереве своей генеалогиихарактер мой отыскивая в предках,догадываюсь грустно я, что многиекачаются в петле на этих ветках.