Чтение онлайн

Все указанные Есениным праздники отмечались в с. Константиново. Местные жители рассказывают: «Под старый Новый год Авсень кличуть». [932]

Старожилы села уточняют время жизнедеятельности русалок: « Русальская неделя , это когда поспяваеть хлеб» и «русалки бегають по ржам». [933] Однако в их памяти сохранились лишь отголоски верования в русалок: «Да как сказать – русалки ? <…> Это наряженные во всем белом. На голове платок, наверное, белый тоже»; «Да, русалок провожали , русалок. Нарядются бабы, нарядются, наденуть все, как нарядются. И вот выходють. И с гармонями ходили пó полю русалки, играли и плясали, все наряженные-наряженные. Раньше-то панёвы какие наденуть, то в какие-нибудь шали такие цветастые нарядятся – это русалки-то. Какие они, русалки-то? Ну просто народ такой, народ! Какие уж там русалки, народ! Да-да-да, щекотать, говорять, можеть русалка. Ну, я не знаю, как она щекочеть, не помню. Все я не могу тебе сказать. Ну, это такая поговорка, никакая там ни русалка, а просто так прозвища, прозвища». [934]

В народных верованиях повсеместно в тех регионах, где имеются представления о русалке (в Центральной и Южной России, где сеяли рожь и коноплю), она является мифологическим персонажем, приуроченным ко времени цветения и колошения хлебов и подобных агрикультур. Следовательно, повествуя о зимней русалке, Есенин сознательно встал на линию изображения русалки в соответствии с описанием А. Н. Афанасьева, опиравшегося на западноевропейскую мифологическую и литературную традицию. Основа стихотворения является поэтическим переложением фрагмента афанасьевского текста: «Девицы, бросающиеся с горя и отчаяния в воду, подхватываются русалками и поступают в среду этих водяных нимф», а «весною, выходя из глубоких вод, они разбегаются по соседним лесам и рощам», «защекочивают насмерть и увлекают в омуты неосторожных путников», и там «у них есть подводные хрустальные чертоги». [935]

Местные жители рассказывают: «… Егорий , бываеть он шестого мая. Вот за реку перевозють. Вот у церкви был такой прудик, счас вот его вырыли – это глубокий, а воды не бываеть, а тогда мелкий был прудик. Ну и вот. Вперед лошадей вядуть, гонють, а батюшка стоить вот так вот – кропить вот этой водой. Зá реку переводили. У нас тогда за рекой были коровы и лошади, вся скотина. <…> А потом – вторые этих ведуть коров. Вот каждая хозяйкя свою ведеть, и батюшка вот так святой водой и кропил. И всегда всех за реку. <…> Там паром такой, туда выгоняють, и за реку перевозили. Это на Егория». [936] Также вспоминают: «…вот на Егория-то молебен был – скотину выгоняли. На Егория этот самый молебен бывает скотиний . Там священник все причитывал, все молебен отчитывал, чтоб скотина была в полном порядке». [937]

Можно с уверенностью предполагать, что Радуница также отмечалась в с. Константиново. Старожилы с. Лучинск Старожиловского р-на (где служил до перевода в Константиново любимый Есениным священник отец Иоанн Смирнов) отмечают: «Первая родительская – Рáдоница – через неделю во вторник после Пасхи. Все радуются». [938]

Имеется также множество данных о праздновании Троицы и Купальницы в с. Константиново (анализ их может послужить темой отдельного исследования). [939] На «малой родине» Есенина даже в частушках (генетически более позднем жанре) время измерялось важнейшими православными праздниками:

Календарной цикличностью пронизаны самые разнообразные мировоззренческие уровни восприятия и типы вероучения. Во-первых, это крестьянское сознание, связанное с круглогодичным аграрным месяцесловом; народное и церковно-каноническое православие; во-вторых, масонское круговращательное общественное строительство и мастерское служение. Всем этим круговращением природы и общества интересовался Есенин, был лично вовлечен в постоянное вращающееся движение всего и вся, сам в своем творчестве отражал круговой и поступательный характер истории страны и человеческой души.

Так, в монографии д-ра Папюса «33-я, 90-ая, 96-ая. Генезис и развитие масонских символов. История ритуалов. Происхождение степеней. Легенда о Хираме (То, что должен знать Мастер)» (СПб., 1911. Пер. с фр.) говорится о масонских степенях, подчиняющихся круговороту природы (в его суточном и годовом вариантах). Выводятся символические параллели: 1) «ученик будет человеком утра или восходящего солнца» в первой четверти круга «Земли вокруг самое себя» с 6 до 9 часов и «будет распускающимся зерном» в соответствии с весной; 2) подмастерье (он же товарищ) окажется «человеком полудня и полного солнца» во второй четверти круга с 9 до 12 часов и «цветущим растением» летом; 3) мастер станет «человеком заходящего солнца» в третьей четверти круга с полудня до захода солнца и «растением, приносящим плод» осенью; 4) мастер же в четвертой четверти круга от захождения солнца до ночи получится «плодом, падающим с целью произвести новые растения, при помощи заключающихся в нем зернышек». [941]

Есенин мог ознакомиться с этим и другими трудами д-ра Папюса в библиотеке А. М. Кожебаткина, [942] а интерес к масонству у него мог возникнуть при чтении романа Б. Пильняка «Голый год» (1920) с перечнем продающихся в Ордынине масонских книг, при знакомстве с пьесой В. Г. Шершеневича «Дама в черной перчатке» (1922) о масоне де Грильоне, [943] а также при изучении драмы А. Б. Мариенгофа «Заговор дураков» (1921), пародирующей масонские ритуалы. Есенина привлекали деятели культуры прошлого и современности, состоявшие в масонах или увлекавшиеся масонством со стороны: В.-А. Моцарт, А. С. Пушкин, А. А. Блок, М. А. Осоргин, Б. М. Зубакин и др. [944]

Показательно, что в период написания революционно-библейских «маленьких поэм» 1917–1919 годов усилилось восприятие Есениным религиозных праздников, специально вычлененных поэтом из народно-православного календаря, чтобы на более понятной широкой публике системе христианско-православного летоисчисления выстроить новый мир. Важнейшими календарными датами постулируются великие двунадесятые праздники, причем название одного из них выведено уже в заглавии: «Новое восславят // Рождество поля» (I, 106 – «Тучи с ожереба…», 1917); «Святись преполовеньем // И рождеством святись» (II, 41 – «Октоих», 1917); «Зреет час преображенья » (II, 55 – « Преображение », 1917); «Сердце – свечка за обедней // Пасхе массы и коммун» (II, 71 – «Небесный барабанщик», 1918); «Нового вознесения // Я оставлю на земле следы» (II, 65 – «Инония», 1918).

Для мужчин как первооткрывателей и укрепителей своей территории и собственного дома характерна деятельность строителя, нашедшая воплощение у Есенина в тематике и соответствующей терминологии строительства в сочинениях: вспомните задумку мельника Афонюшки построить церковь и постройку школы в Раменках на его деньги Каревым (V, 38, 43 – «Яр», 1918); мнение о строительстве какого-то не того социализма в письме; мысль о новом богостроительстве и создании Третьего Завета в «христианско-революционных поэмах» и др.

Разворот строительной тематики прежде всего как церковного строительства (пусть и осмысляемого в плане метафоры любого творческого процесса) характерен для дореволюционного периода творчества Есенина и его «маленьких поэм» 1917–1919 гг.: «На крепких сгибах воздетых рук // Возводит церкви строитель звук » (I, 102 – «Твой глас незримый, как дым в избе…», 1916). В «Ключах Марии» (1918) Есенин провозглашал идею грандиозной литературной стройки: «…и в свой творческий рисунок мира люди, как в инженерный план , вдунут осязаемые грани строительства », говорил о « строительстве пролетарской культуры» (V, 203, 213; см. также в главе 13).

В условно называемых революционными «маленьких поэмах» типичными оказываются различные строительно-архитектурные конструкции, которые традиционно уже наполнены символическим смыслом, но специально переосмыслены Есениным. Во-первых, это божественная лестница : «Лестница к саду твоему // Без приступок» (II, 49 – «Пришествие», 1917) и «Не хочу я небес без лестницы» (II, 61 – «Инония», 1918). Как следует из этих примеров, в революционные годы есенинская «небесная лестница» уже разомкнута, что свидетельствует о разрушении всеобщей гармонии, разорванности Вселенной и недостижимости блаженства для человека. Прежде в мире царила вселенская благодать: «Звонкий мрамор белых лестниц // Потянулся в райский сад» (II, 15 – «Микола», 1915). В основе есенинской метафорически переосмысленной лестницы лежит типический библейской образ: «Предначертанные спасению тоскою наших отцов и предков чрез их иаковскую лестницу орнамента слова…» (V, 213 – «Ключи Марии», 1918). Сравните исходное понятие: «…лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. // И вот Господь стоит на ней» (Быт. 28: 12–13).