Чтение онлайн

С идеей побратимства неявно или осознанно связаны многочисленные письменные и печатные обращения к мужчинам-друзьям (реже – к личностям, которых Есенин почитал бы за честь иметь друзьями). Эти обращения конкретны в том смысле, что указаны мужские инициалы, имена и фамилии; тексты исполнены в виде произведений разнообразных жанров или даже составных частей художественных сочинений:

– личных писем (например, к друзьям юности Грише Панфилову, Николаю Сардановскому и др.);

– инскриптов (их множество);

– единственного акростиха («Акростих» Рюрику Ивневу, 1919);

– посвящений («Р. В. Иванову» на «Осени», 1914; «А. М. Ремизову» на «Лисице», 1915; «Рюрику Ивневу» на «Я одену тебя побирушкой…», 1915; «А. Белому» на «Пришествии», 1917; «Разумнику Иванову» на «Преображении», 1917; «Вл. Чернявскому» на «Сельском часослове», 1918; «Л. Н. Старку» на «Небесном барабанщике», 1918; «Клюеву» на стихотворении «Теперь любовь моя не та…», 1918; «А. Мариенгофу» на «Сорокоусте», 1920, «Мариенгофу» на «Я последний поэт деревни…», 1920, и «Анатолию Мариенгофу» на «Пугачеве», 1921; «А. Сахарову» на «Руси советской», 1924; «Посвящается П. Чагину» на «Стансах», 1924; «А. Воронскому» на «Анне Снегиной», 1925);

– адресных заголовков («И. Д. Рудинскому», 1911, и неоконченное «И. Д. Рудинскому по поводу посещения им нашей школы 17-го ноября 1911 г.»; «На память Мише Мурашеву», 1916; «Прощание с Мариенгофом», 1922; «Пушкину», 1924; «Льву Повицкому», 1924);

– именных стихов, в том числе условно называемых «стихами на случай» и/или представляющих разновидность «альбомных стихов», включающих мужские имена в первую строку («Дорогой дружище Миша…», 1916; «Милый Вова…», 1925);

– поэтических некрологов («Памяти Брюсова», 1924).

Для индивидуальной ментальности Есенина характерно даже посвящение своих произведений мужским библейским персонажам: «Пророку Иеремии» посвящена «Инония» (1918). Мысль о вневременном братстве, объемлющем живых и мертвых, намечена в ранней лирике (она не будет развита впоследствии, очевидно, как чересчур абстрактная): «К покойнику» и «Брату Человеку», 1911–1912. Молитвенные обращения напрямую к Господу являются, конечно же, не выражением идеи побратимства, но показателем извечного преклонения перед Творцом, даже если автор допускает «апокрифические» вольности («О Боже, Боже, эта глубь…», 1919). Непосредственными персонажами в сочинениях Есенина выведены конкретные его предшественники и друзья-мужчины – Алексей Кольцов, Николай Клюев («О Русь, взмахни крылами…», 1917). Братское внимание к мужчинам, оставшимся в памяти благодарных потомков, звучит в подзаголовках стихотворений, объясняющих первородное авторство «первопредков» художественного текста: «Село (Пер. из Шевченко)», 1914.

По фамилиям и псевдонимам адресатов посвящений хорошо заметно влияние того или иного мужчины на жизнь и творчество Есенина, а по частотности совокупных упоминаний одного лица в разных видах в какой-то степени измерима продолжительность и глубина дружбы Есенина с ним. Иногда посвящение мужчине вызвано не лучшими чувствами, но свидетельствует об изменении характера отношений с ним, об исчезновении приятеля с есенинского горизонта, о перемене мнения Есенина о прежнем друге. Перемена, как правило, совершается в худшую сторону: прекращается дружба и происходит разрыв, наступает разочарование и т. д. (см., например, «Теперь любовь моя не та…», 1918, как прямое объяснение с Клюевым о творческом расхождении с ним; «Прощание с Мариенгофом», 1922). В ходе подготовки сочинения к публикации Есенин пересматривал свое желание посвятить текст конкретному лицу, иногда снимал посвящение.

Имеются многочисленные данные о снятии посвящений на каком-то этапе работы Есенина над стихотворением или при его переиздании:

– «Зашумели над затоном тростники…» было озаглавлено «Кручина» и имело посвящение Сергею Городецкому в публикации «Нового журнала для всех» (I, 313);

– «Черная, потом пропахшая выть!..» в издании «Радуницы» в 1916 г. посвящалось Д. В. Философову (I, 319);

– «Под красным вязом крыльцо и двор…» – зачеркнуто посвящение Андрею Белому на беловом автографе (I, 322);

– «Весна на радость не похожа…» – вычеркнуто посвящение Л. Каннегисеру на беловом автографе (I, 322);

– в дальнейших публикациях «Лисицы» отсутствует посвящение А. М. Ремизову (I, 323);

– «Я последний поэт деревни…» – посвящение Анатолию Мариенгофу вписано, зачеркнуто, затем вписано вновь в беловом автографе и, по сравнению с печатным текстом, добавлено имя (I, 329);

– «Не жалею, не зову, не плачу…» – в журнальном тексте снята адресация Сергею Клычкову ради большего обобщения смысла (I, 337);

– «Сыпь, гармоника! Скука… Скука…» – на вырезке из гранок вписано от руки посвящение А. Мариенгофу (I, 339);

– «Прощай, Баку! Тебя я не увижу…» в газетной публикации имело Посв. В. Болдовкину (I, 361);

– «Сельский часослов» – снято посвящение Вл. Чернявскому в черновом автографе (IV, 296). Мы не рассматриваем поэмы.

Многим стихотворениям Есенин давал адресные названия, продиктованные дружеским чувством или обусловленные жанром поэтического некролога. Так, «О Русь, взмахни крылами…» имело первоначальное заглавие 1918 г. «Николаю Клюеву» (I, 323); «Душа грустит о небесах…» в журнальной публикации было озаглавлено «А. Кусикову» (I, 329); «Мы теперь уходим понемногу…» носило первоначальное конкретное название «Памяти Ширяевца» (I, 353).

Понимание величайшей ценности мужской дружбы поэт пронес через всю жизнь; в старшем возрасте он с горечью осознает безвозвратную потерю близких друзей, которых больше нет в живых: «Нас мало уцелело. // На перекличке дружбы многих нет» (II, 94 – «Русь советская», 1924). Иннокентий Оксенов стихотворением «Памяти Есенина» отозвался на «перекличку дружбы/друзей», ставшую мировоззренческим и литературным клише: «И вот уже друзья к тебе спешат, // Спешат друзья к тебе на перекличку ». [907]

С эпохой двух революций – Февральской и Октябрьской 1917 г. – юношеское понимание дружбы выросло у Есенина до представления о необходимости и насущности всеобъемлющего побратимства: «Ради вселенского // Братства людей» (II, 58 – «Иорданская голубица», 1918); «Кто хочет свободы и братства , // Тому умирать нипочем» (II, 70 – «Небесный барабанщик», 1918). Поэт взывает: « Братья мои , люди, люди!» (II, 59 – «Иорданская голубица», 1918); «Только ты не гляди открыто, // Мой земной неизвестный брат » (I, 159 – «Сторона ль ты моя, сторона…», 1921).

Идея побратимства, расширившись до пределов заступничества за всех обиженных и сирых, развилась в идею поисков правды у справедливого царя. Эта крестьянская вера в праведного царя-батюшку, народного заступника была присуща Есенину, причем активно проявилась уже при Советской власти. А. К. Воронский в очерке «Из воспоминаний о Есенине» (1926) писал: «Возвратившись из родной деревни, он жаловался, что город обижает деревню: за сапоги и несколько аршин мануфактуры и за налоги идет весь урожай. Обижают крестьян и местные власти. Он собирался идти к М. И. Калинину искать заступы». [908] Версия А. К. Воронского – фольклорно-героическая, выдержанная в стилистике волшебных и бытовых сказок с их верой в «доброго царя», в духе народных «слухов и толков», в русле послереволюционных преданий типа «Ходоки у Ленина».