Чтение онлайн

— Знаешь, Виктор, — вдруг нарушила молчание Гоар, — как хорошо, что мы будем учиться в Ленинграде! Папа так часто вспоминает этот город и своих учителей по Петербургскому университету. Помнишь, как он рассказывал о банкете, где покойный Ованес Туманян еще в 1912 году говорил о братстве русского и армянского народов?

Выход в самостоятельную жизнь это почти всегда попытка понять прежде всего самого себя, проверить свои силы, возможности. И все это — как на весах между робостью и самоуверенностью. Все казалось таким ясным и определенным еще день назад, а вот прибыли в Ленинград, никто не встретил и стало как-то немного не по себе.

— Мы же условились прежде всего отнести письмо на квартиру Ивана Абгаровича Адамяна. Может быть, нам дадут там добрые советы, как быть дальше? — напомнила Гоар.

— Пойдем, — согласился брат.

День был дождливый. А дождь моросящий, надоедливый. В такую погоду бесприютность беспокоит еще сильнее. Брат и сестра повернули с проспекта Красных зорь на Архиерейскую улицу, теперь она переименована в улицу Льва Толстого. Остается найти дом три, квартиру шестнадцать.

Юноша, которому было адресовано письмо, встретил приветливо. Начались взаимные расспросы. В это время в комнату вошел мужчина средних лет, невысокого роста, с крупными чертами лица.

— Значит, приехали из Тифлиса? — переспросил Иван Абгарович. — А где будете жить?

— Этого мы пока еще не знаем, — призналась Гоар.

Адамян посмотрел на брата и сестру добрыми глазами и сказал решительным тоном:

— Квартира у нас большая. Есть свободная комната. Предлагаю там и поселиться.

Прошли недели, пока они узнали, что Иван Абгарович — крупный специалист по цветному телевидению. На свои изобретения он получил за границей несколько патентов. После окончания учебы в Германии он все свои силы и досуг посвятил идее передачи изображений на расстояние. При этом он избрал наиболее трудное — цветное телевидение.

В квартире Адамяна самую большую комнату занимала его лаборатория. Однажды брат и сестра заглянули туда. На столах были установлены приборы и аппаратура: вдоль стен — шкафы, полные книг. Нередко свет в лаборатории горел и после полуночи. Ученый засыпал тут же, на диване, не снимая одежды. Особенно, когда преследовали неудачи. В таких случаях он с особой настойчивостью добивался своего. Часто к нему наведывались комиссии специалистов. Иван Абгарович рассказывал о своих работах. Иногда, уходя из дома, говорил:

— Еду читать лекцию.

Адамян оказался человеком общительным. Он любил людей; обыкновенно в свободные часы собирал компанию соседских детей и занимался с ними. Комнаты наполнялись детским криком и смехом. Иногда он приглашал молодежь, и начинались нескончаемые разговоры о науке и технике, о музыке и шахматах. Вечерами часто раздавались звуки музыки: играли Моцарта, Бетховена, Штрауса, Чайковского, Спендиарова.

Виктор и Гоар прониклись чувством глубокого уважения к этому чуткому, всесторонне развитому человеку. Они горевали, когда в сентябре 1932 года узнали о его внезапной кончине. На всю жизнь осталась у них память о человеке, который внес свою долю в формирование их характеров и взглядов как раз в самую решающую пору.

Житейские дела уладились. Виктору предстоял трудный конкурсный экзамен на физико-математическом факультете Педагогического института имени Герцена.

То было время, когда прием в вузы регулировался по социальному признаку. Зеленая улица была открыта для рабочей и бедняцкой молодежи, для рабфаковцев и красноармейцев. Виктор Амбарцумян числился как сын учителя, поскольку отец находился в Тифлисе на преподавательской работе. Это означало, что очередь его категории двенадцатая, и только отличные знания могут помочь в единоборстве с другими претендентами на вузовские вакансии.

Переписка отца и сына Амбарцумянов дает необычайно полное и яркое представление об этом периоде жизни. Со дня отъезда детей в Ленинград отец решил использовать это средство как единственно надежный метод руководства их развитием. В письме от 27 августа 1924 года есть следующие строки:

«Все сведения, до сих пор сообщенные нам, чрезвычайно сжаты и лаконичны, так что очень трудно представить действительную обстановку, в которой вы очутились в Ленинграде. Я жду весьма подробного письма, а лучше сказать — подробного отчета… Если я предоставил вам возможность действовать самостоятельно, это не значит еще, что совершаемые вами действия суть исключительно ваши действия. Нет, не думайте так. В моем отсутствии вы совершаете действия и шаги, которые должен был совершить я. Еще раз пишу и подчеркиваю: пишите почаще, поподробнее».

Большое место по-прежнему занимают темы духовной жизни, научные и творческие замыслы.

«Дорогие Гоарик и Виктор!

Третьего дня вечером совершенно случайно мое внимание было остановлено на двух работах — разные черновые научные заметки в бумагах Виктора и работа Гоарик «Женщины Шекспира». Умышленно я позволил себе рассматривать их критически, желая… обнаружить степень уже созревшей творческой мысли моих детей, при этом старался вести себя, сколь возможно, объективно, как если бы это было сделано по отношению к чужим. Хотя и пришлось обнаружить недостатки — тем не менее я был вынужден вынести их авторам «оправдательный приговор» и признать, что отныне они достаточно самостоятельны не только в жизни, но и в мысли.

Все это я пишу с целью напомнить, что вы отныне достаточно самостоятельные граждане и сознательные люди, чтобы строго соразмерять все свои дела и действия. Поэтому никакие временные успехи или неудачи, хотя бы в деле поступления в вузы — не должны повлиять на вас, ибо надлежит быть непоколебимым и твердым и одновременно упорно идти к намеченной цели…

P. S. Вчера вечером я и Левончик попытались рассмотреть в телескоп Марс, но ничего не вышло. Пришлось сознаться в своем неумении и вспомнить Виктора: он умеет это делать артистически. 29.VIII.1924 г.».

С дороги из Батуми в Тифлис отец пишет, что встретил Судакова, школьного учителя Виктора, читавшего там лекции по астрономии. Явно учитывая интересы сына, отец добавляет: «Судаков в это лето систематически наблюдал Марс. «В результате этих наблюдений, — объяснил он, — мне удалось видеть: 1) вращение Марса вокруг оси, 2) полярные шапки, 3) моря и кое-что другое…» Судаков энергично настаивал на том, чтобы ты немедленно же поехал в Пулково».

Иногда отец подробно отвечает на мысли, высказанные сыном и дочерью в их письмах. О такого рода «собеседованиях на расстоянии» дает представление спор по поводу Эвклида. «Твое и академика Успенского мнение, будто у Эвклида многие аксиомы бессознательно остались неформулированными, мне представляется опрометчивым, неосновательным, если не сказать — ошибочным. Дело в том, что человек обычно высказывает неограниченное множество различных мыслей о явлениях природы и духа. Из числа этих утверждений лишь редкие удостаиваются особой формулировки, особых имен и понятий. Возможно, что среди выраженных Эвклидом математических (точнее — геометрических) положений есть такие, которые можно особо, по правилам логики, формулировать. Но это не значит вовсе, что сам Эвклид их бессознательно оставил без формулировки».

Были недели, когда отец писал ежедневно: в пути, в купе вагона, на станциях в ожидании поезда, коротко или подробно, почтой и по телеграфу. Он не пропускал случая, чтобы не послать с попутчиком деньги, книги, угощения.

Однако не меньший интерес представляют конверты и открытки со штемпелем «Ленинград». Они колоритно рассказывают, как юный Виктор Амбарцумян начинал самостоятельную жизнь в Ленинграде.

Этот период протекал, правда, при довольно благоприятных обстоятельствах, облегчавших житейские хлопоты молодого человека. Советская власть уже имела возможность создать для молодежи (некоторой ее части, по крайней мере) условия для получения хорошего образования. Вузы Ленинграда славились преподавательскими силами, оборудованием, библиотеками и бытовыми учреждениями. А в юности так важно чувствовать, что при всех условиях есть на что опереться — на родительское плечо, на родительские советы и материальную помощь. Да и не каждому «везет» на такое счастливое устройство в незнакомом городе, как это получилось у брата и сестры в квартире Адамяна.