Чтение онлайн

Увлеченный Гарсеван вздрогнул, когда кто-то крепко обнял его. Он глубоко перевел дух, обернулся и увидел Ребеку.

— Сказали мне, что приехал!.. С чего это ты вдруг?

— Стосковался по работе, душа моя, иди, обниму тебя!.. — И, отложив косу, Гарсеван обнял Ребеку, прижал ее голову к груди и несколько раз поцеловал в лоб. — Вижу я, Ребека-джан, что ты всех нас, ушедших на фронт, сумела заменить! Знаю, — Наапет-айрик говорил, — что твоя бригада самая передовая в колхозе!

Но заметно было — не тем заняты мысли Ребеки. Лицо Гарсевана омрачилось. Распрощавшись с косарями, он вместе с Ребекой и Пеброне отправился домой. После ужина, ответив на все расспросы односельчан, пришедших повидаться с гостем-фронтовиком, узнав о всех новостях, Гарсеван, наконец, смог поговорить наедине с Ребекой. Может быть, только сейчас почувствовал он, как тяжела его задача. Он смотрел на опаленное солнцем, усталое лицо, на воспаленные веки Ребеки, на руки со вздувшимися венами, с мозолями на ладонях, смотрел и колебался: как ей сказать, с чего начать?

— Гарсеван, дорогой, скажи мне только: да или нет? В госпитале не хотела тебя расспрашивать. Теперь, слава богу, ты здоров. Ведь всегда вместе письма писали, что же случилось? Ну, ты ранен был, а он?..

— Да, вместе писали, — неопределенно повторил Гарсеван.

— Я все вынесу, Гарсеван, только говори правду! Знаю, не песни петь вы т у д а пошли. Ну… Не хочешь, да? Говори же… Не поворачивается язык у меня самой сказать… Он убит?..

— Нет, нет!

— Вот эта неизвестность для меня тяжелее всего!

Гарсеван с трудом переборол волнение, подумал и решительно повернулся к Ребеке:

— Ну, раз ты так настаиваешь, Ребека-джан…

Ребека вздрогнула, по спине у нее пробежал холодок. Гарсеван продолжал:

— Не знаю уж, как сказать… Не то ранен был, не то в плену остался…

Несколько минут не нарушалось тяжелое молчание. Загрубелым узловатым пальцем Ребека отерла слезы и еле слышно произнесла:

— Остаться в плену не лучше, чем быть убитым… и позор какой!..

— Не хотел я тебе говорить, хоть и знаю я, что ты душой крепче всех нас. А теперь уверять не стану, ты меня знаешь. Сколько сил есть — не пожалею. Тут ведь вопрос нашей чести — народа, села, дома нашего!

— Ах, Гарсеван, сна-отдыха я лишилась. Пускай убили, что тут поделаешь? Но в плену… И как мой Аракел не смог выскользнуть, как это случилось?!

— Всякое бывает, Ребека, не будем терять надежды! Может, сумеет к партизанам уйти, снимет пятно с себя.

— Говори, говори! — не выдержав, разрыдалась Ребека. — Надежда тоже утешение.

…На третий день Гарсеван стал готовиться в путь.

— Но ведь тебе же завтра утром являться, Гарсеван-джан! Теперь и авто есть, слава богу, и поездом можно доехать. Зачем тебе сегодня?.. — упрашивала мужа Пеброне.

— Долг у меня на душе, Пеброне-джан. Еще в Октемберянский район надо заехать, в совхоз — повидаться с матерью Унана Аветисяна: дал слово Унану. Пятеро детей у нее в армии, не шутка это! Один из сыновей — Айказ — погиб, в нашей роте был.

Пеброне помолчала.

— Ну, так я тоже поеду с тобой к матери Унана.

Гарсеван распрощался с односельчанами, крепко обнял Ребеку, детей и вместе с Пеброне отправился в районный центр, а оттуда на попутном грузовике в совхоз.

…Ханум только что вернулась с полевых работ. Сидя под большой яблоней, она кормила внуков. Увидя Гарсевана, Ханум привстала а вгляделась в него.

— От Унана моего?! — вскрикнула она и, поспешно поставив миску с молочной похлебкой на стол, кинулась к Гарсевану.

— Да, майрик-джан, как ты угадала? — удивился Гарсеван.

— Увидела, что ты в военной одежде, и вспомнила: ведь Унан писал, что, мол, товарищ мой раненый в госпитале лежит, как поправится, зайдет. Ах, смерть не берет меня, ведь до Унана старшенький мой писал… Айказ мой…

Гарсеван помнил предупреждение Унана не говорить матери о гибели Айказа. Известно ли ей что-нибудь? По выражению сдержанной скорби на ее лице он понял, что она затаила в глубине души материнское горе. Шепнув Пеброне, чтобы она занялась детьми, Гарсеван прошел с Ханум вглубь сада.

— Но Айказ дорогой ценой, майрик-джан… В самый трудный момент он одной очередью шестерых…

— Знаю, писал мне его командир. Так говоришь, жив-здоров мой Унан? А вот Айказ мой… Что делать, слезами горю не поможешь! Невестки у меня есть, внуков целый табунок. Нужно о них позаботиться, вырастить нужно! Дай бог, чтоб другие сыновья мои, чтоб вы все уцелели! Эх, кто знает…

— Война, майрик-джан, что поделаешь!

— Ну да, — Ханум протянула ему руку, показала на раскинувшиеся вдали поля. — Вот бросаешь в землю зерно, ухаживаешь за ним, и становится оно колосом, приносит богатый урожай. А зерно умирает, то самое, что урожай принесло!..

— Майрик-джан, что мне на это ответить… — Гарсеван нагнулся, поцеловал руку Ханум. — Ты такое сказала, что я и слов не нахожу!

— Что же делать, сынок, боли и мучений в жизни не миновать, и больше всего это к матерям относится. Живу надеждой, что хоть остальные мои вернуться. А надежда для человека то же, что солнечный свет для земли…

Они поговорили о невестках и внуках Ханум, о том, какой урожай и доход ожидается в этом году, но она все возвращалась к разговору о сыновьях, расспрашивала об их житье-бытье. Она с любовью показала ровные ряды вишневых, персиковых и абрикосовых деревьев, которые были высажены Унаном.

Арарат кутался уже в вечернюю мглу, когда Гарсеван и Пеброне попрощались с Ханум.

В один из первых дней августа Асканаз отдыхал у себя в комнате. Солнце уже зашло. Асканазу не хотелось зажигать свет, приятно было вдыхать вливающийся в открытое окно свежий воздух.

Свыше двух месяцев он неустанно обучал свой полк, водил его в походы в дальние районы, заставлял преодолевать труднейшие горные дороги. За это время его бойцы основательно изучили все виды современного вооружения. После проверки командование Кавказского фронта пришло к заключению, что дивизия вполне подготовлена к боевым действиям на фронте. Полк Асканаза Араратяна вышел на первое место по боевой подготовке: настойчивый командир полка сумел весь свой боевой опыт передать командирам и бойцам, с которыми не расставался ни на учебном плацу, ни на маршах. Сегодня он впервые провел ночь в своей комнате, которую Шогакат-майрик содержала в образцовой чистоте.

Рано утром на следующий день, в торжественной обстановке, полки должны были получить на площади имени Ленина свои боевые знамена и принести присягу в том, что честно и самоотверженно выполнят свой долг перед отчизной.

Асканаз был не один. С ним была Нина, одетая в военную форму. Облокотившись на подоконник, они смотрели вниз на тускло освещенную улицу.

Они только что выслушали очередное сообщение Совинформбюро: враг упорно продвигался вперед и на юге и на востоке. Одно было утешительно — то, что вести сообщались из Москвы, а голос Москвы вливал надежду и веру.

Асканаз закрыл окно, затемнил его и зажег свет. Нина подошла к столу, пробежала глазами одну из газет.

— О чем только думают наши союзники? Собираются они открывать второй фронт или?..

Асканаз махнул рукой.

— Время покажет. А пока что нам нужно надеяться больше всего на мощь нашей собственной армии.

— Асканаз Аракелович, ведь мы будем в составе армии Денисова, не правда ли? — спросила Нина, продолжая просматривать газеты.

— Ну и что же?

— Вы знаете, я очень рада этому! — Нина помолчала с минутку и живо добавила: — Имейте в виду, Асканаз Аракелович, что я теперь могу работать связисткой, окончила курсы!