Арарат
Шрифт:
— Да еще как! — весело воскликнула Ашхен и объяснила недоумевающим больным, в чем дело. Вместе с врачом и сестрой она отвела Гарсевана в его палату. Врач с упреком сказал ему:
— Ведь рана на ноге еще не зажила, нельзя было вам ходить!
— Доктор, дорогой, да ведь со мной чудо случилось… Это не женщина, а прямо волшебница! Понимаешь, говорила она со мной вчера вечером и зацепила меня словом… Сказала, значит, и ушла. Закрыл я глаза, видно, уснул. Вижу, как будто я на фронте, и вдруг окружают меня четверо фашистов, хватают… Один кричит: «Вот хороший «язык»! А другой ему: «Какой там «язык», когда у него нет языка! Прихлопните его тут же, на месте!..» — «Ах вы, — я говорю, — мерзавцы этакие, у меня и язык есть, и кулак имеется!..» И как дам одному!.. Тут проснулся я, оглядываюсь, весь в поту. И слышу, сам говорю: «У меня и язык есть, и кулак имеется». Понял я, что опять говорить умею, начал я звать Ашхен — никто не откликается. А я все зову то Ашхен, то Пеброне. Вижу, что с ума сойду, если один останусь. Кое-как встал с кровати, взял костыль и потащился в соседнюю палату… Очень хотелось мне проверить, поймут ли меня, если буду говорить! Так что вы уж простите меня…
— Хорошо, успокойся, — повторяла не менее его взволнованная Ашхен. — Молодец наш Гарсеван, прямо молодец!
Врач и сестра ушли. Ашхен снова села на маленький табурет рядом с кроватью Гарсевана. Он ласково смотрел на эту ставшую ему родной женщину, и чем дальше, тем милей она ему казалась.
— Эх, счастлив тот, кому ты досталась! — промолвил он.
Ашхен лишь улыбнулась в ответ.
Несколько дней подряд в определенные часы к Гарсевану приходили на свидание родные и знакомые. С огромной радостью он говорил с женой, ласкал свою маленькую дочку. На расспросы Ребеки сдержанно отвечал, что ничего не знает о брате. Оставаясь один, он тяжело задумывался о все более тревожных вестях, поступавших с фронта.
После того, как к Гарсевану вернулась речь, его уложили в общую палату. Он лежал между Грачиком и Вахрамом (это был парикмахер, уроженец Ленинакана, и его ранило в то время, когда он брил бойцов в окопах). В палате было еще двое кубанцев и один казанский татарин. Гарсеван говорил без умолку: он не представлял себе большего счастья, чем то, что он может говорить. Родные и друзья принесли ему всякой всячины, и он с детской радостью раздавал товарищам по палате фрукты, лаваш, жареных и вареных кур.
Как только Гарсеван почувствовал себя немного лучше, он в первую очередь решил написать ответ фронтовому корреспонденту, записку которого комиссар госпиталя нашел среди документов Гарсевана.
«Когда вы снова начнете говорить (а я не сомневаюсь, что дар речи вернется к вам очень быстро), прошу вас немедленно сообщить об этом: вы мне понравились. Вы прочтете кое-что о себе в газетах…»
Внизу был приписан номер полевой почты. Гарсеван продиктовал Ашхен ответ:
«Здравствуйте, товарищ Морозов. Благодаря сестре госпиталя, которая пишет вам за меня, я снова начал говорить, как подобает человеку. Конечно, я рад. Но душа у меня болит, — немцы опять продвигаются вперед. Говоря по-нашему, по-фронтовому, нажимают… Хочу поскорее, как можно скорее поправиться. Душа подвига просит настоящего… Надеюсь, встретимся живы-здоровы на фронте. Привет. Гарсеван Даниэлян».
…Стояло жаркое июльское утро. Гарсеван уже кончал свой завтрак, когда ему сообщили, что к нему приехали из колхоза. Гарсеван присел на кровати и положил подушку повыше. В палату вошел высокий старик.
— Наапет-айрик! — привстав, воскликнул Гарсеван. — Ну, зачем беспокоился в такую жару? Оставил прохладу и тень садов и приехал жариться!.. Ну, иди, иди ко мне!
Они крепко обнялись.
— Не вытерпел я, Гарсеван-джан! Говорю себе: поеду-ка своими глазами увижу его, своими ушами послушаю… Да погоди, поздороваюсь с твоими товарищами… — И Наапет по очереди подошел ко всем и поздоровался за руку. Когда очередь дошла до Игната, Наапет вгляделся в кубанца и, словно припоминая что-то, медленно произнес: — Казак… знай-знай… балшой… — и, погладив бороду, добавил: — балшой барада!
Обернувшись к Гарсевану, он объяснил:
— Вы, желторотые, не любите бороды, а у тех казаков, которых я знавал, борода была — во!
— Дедко-то, видать, бывалый! — засмеялся Игнат.
— Это наш-то дед? Да ты знаешь, какой он у нас? — подхватил Гарсеван. — Мне наши рассказывали: все село на ноги поднял, сам, словно молодой, без отдыха работает и вагон за вагоном на фронт продовольствие шлет. Все село им гордится!
Наапет махнул рукой, внимательно оглядел всех лежавших в палате и сел на стул рядом с кроватью Гарсевана. Отдуваясь, он расстегнул ворот тонкого архалука. Показалась покрытая седыми волосами грудь. Большим цветным платком он вытер вспотевшее лицо и медленно заговорил, словно подбирая слова:
— Не хотел бы с первого слова тебя обижать, Гарсеван-джан… Только что это за сказки ты тут рассказываешь, дескать, Наапет-айрик такой да сякой? К чему это, зачем захваливаешь? Слава тебе, господи, честный труд дороже всего!
— Так я ж ничего плохого не сказал, Наапет-айрик, зачем ты на меня сердишься?
— Ты в споры со мной не вступай, — нахмурился Наапет. — А то ведь и я могу перед твоими товарищами расписать: такой он, мол, да сякой… Это дешево стоит!..
По просьбе Игната Грачик пересказал ему слова Наапета по-русски. Игнат хитро подмигнул левым глазом.
— Кумекаю я как будто, из-за чего наш дедко рассердился-то…
— Меня-то хвалить, конечно, не за что, — замялся Гарсеван. — Но вот эти ребята, что со мною лежат… Вот хотя бы Игнат: ведь он целый штаб немецкой дивизии взорвал! Так что…
— Молод ты еще, Гарсеван, молод! Чему радоваться, когда фашист вперед прет… Ты подумай — Ворошиловград, Ростов, Миллерово… Да ведь в этих местах я сам в молодые годы бывал! Уже куда эти проклятые добрались, и дальше лезут! Краснодар, Армавир — это же прямо под носом у нас! За что ж вас хвалить-то? Когда придет время хвалить, я и сам сумею и слова для этого найду!
Гарсевану хотелось сказать, что его донимают такие же мысли, но он понимал, что этим не утешит старика.
— Правда твоя, Наапет-айрик. Хвалиться-то пока еще нечем.
— Вот это другое дело, это правильно! Цену слову нужно крепко знать. Вот как говорили в старину: «Сказанное вовремя слово — это золото, а не ко времени — по ветру пущено».
— Правильно дед говорит, — откликнулся с места Игнат. — Какие уж там похвалы! Похвала тогда к месту будет, когда враг нам спину покажет! Народ теперь одного от нас требует — чтобы мы гнали захватчиков с нашей земли… И знаете, братцы, как проезжал я по Кубани, головы не смел поднять…
— Эх, Кубань, Кубань! — воскликнул Наапет. — Ну как же оставить золотой кубанский хлеб фашисту?
— Это уж, дедко, прошу прощения! — оскорбленно прервал Игнат. — Этого фашистам не видать! Наши кубанцы то, что могут, прячут, а остальное скорее сожгут, чем фашисту отдадут.
— Это хорошо придумано! — одобрил Наапет. — Не станем же мы фашистского зверя нашим хлебом откармливать!
Он снова вытер лоб и обратился ко всем:
— Скажите мне вот что: какое у н и х оружие? Я сам только наш «Мосин» [11] видел, а наши пушки ничьим не уступали. Да только слышал я, что у фашистов такое вооружение, что и пером описать нельзя, и будто таким огнем они наших закидывают, что мы не в силах устоять. Поэтому и прут вперед. Вы мне объясните, так ли это и почему?
11
Русская трехлинейная винтовка старого образца.
Гарсеван и Игнат переглянулись, как бы говоря один другому: «Говори ты». Но в это время слово взял Вахрам из Ленинакана:
— Оружие-то своим порядком, а ведь, кроме того, у них и умение сатанинское: то видишь их перед собой, то вдруг в тыл тебе зашли, а то сразу со всех сторон словно из-под земли вырастут, навалятся и давай бить… А ты не знаешь, куда и стрелять, чтобы в него твоя пуля попала!
— Что, что такое? — подскочил на месте Гарсеван.
Пока Игнату объясняли сказанное Вахрамом, заговорил нахмурившийся Гарсеван.