Чтение онлайн

— Вот таким будет купол, видишь?

— Да, падишах.

Зодчий не мог скрыть потрясения. Женская грудь на могиле? Ему придется забыть весь свой опыт, чтобы имитировать плоть…

— Измерь пропорции, присмотрись к форме.

Афанди извлек циркуль и робко обмерил полукружие. Девушка безучастно смотрела в пространство, пока он записывал результаты.

— А в основании… я хочу, чтобы это начиналось — вот как ее талия…

— Да, падишах.

«Плоть уступчива, — подумал Шах-Джахан. — Она дарит наслаждение, но это всего лишь сосуд. Грудь, которую я держал, такая же, как у других женщин, и в то же время совершенно отлична от прочих. Грудь Арджуманд я отличил бы от любой другой… Воспоминания постепенно стираются, но ее… нежность, ее любовь навсегда останется со мной. То, что я любил, не связано с плотью. Ее шепот, ее смех, ее взгляд, полный значения, адресованный мне одному… Все это приносило мне неизъяснимую радость.

О всемогущий Аллах, ты позволил нам быть вместе только миг, а мне и целой вечности было бы мало…»

— Едет! Она едет!

Женщины гарема высыпали на балконы, толкались и пихались, приникая к решетчатой ограде, заглядывали друг другу через плечо, карабкались на высокие табуреты, теряя равновесие, грузно соскакивали, как большие хищные птицы…

Я сидела одна в пустой комнате, уставившись в окно, из которого виднелась Джамна. Река несла свои воды цвета расплавленного металла, не зная ни горя, ни радости. В ней ощущалось достоинство вечности, как у земли и неба. Я чувствовала, что где-то рядом находится Иса. Я знала, что он сочувствует мне, — его жалость окутывала меня, и если бы я сейчас встретилась с ним взглядом, то непременно расплакалась.

— Она едет… едет!

Восторженные выкрики вселяли в меня ужас. Я держала свою надежду в заточении два долгих, невыносимых года. Теперь она повержена, моя надежда, и я положила голову на плаху, ожидая, когда топор палача закончит все одним ударом. Уж лучше пережить эту смерть, чем снова мучаться, надеяться, ожидать… Но… несмотря на невыносимую боль, я все еще жила.

— Не взглянуть ли и нам, как выглядит невеста Шах-Джахана?

Иса проводил меня на балкон, и женщины тут же заметили мое присутствие. Кто-то встретил меня сочувственным восклицанием, кто-то — криками торжества, какие прорываются у иных при виде чужих страданий. Но мне не было до них дела, я молча пробилась вперед.

Внизу под нами процессия остановилась, из паланкина, опираясь на руки невольников, вышла девушка. Женщины постарше, ожидавшие у входа, встретили ее объятиями и поцелуями.

По улицам змеился караван с дарами, посланными Великому Моголу ее дядей, шахиншахом Персии. Пять десятков отборных арабских жеребцов и кобылиц, четыре сотни рабов, сундуки с золотом и серебром, драгоценными камнями и самый главный дружественный дар — принцесса Гульбадан, предназначенная в жены моему любимому. Она проделала долгий путь, добираясь в Агру несколько месяцев. До границы в Кандагаре ее эскортировала персидская армия, а там встретили воины Могола.

Кандагар был важнейшим пунктом на стыке двух империй, сердцем торговых путей, богатым, преуспевающим городом. На протяжении столетий он не раз переходил то одному, то другому правителю, в зависимости от того, чья армия была сильнее. В данный момент он принадлежал Джахангиру. Отношения между империями ограничивались главным образом торговлей. Оба правителя смотрели друг на друга через призму недоверия и зависти, стараясь поддерживать равновесие сил в том, что касалось Кандагара. Даже во времена мира дружба была натянутой. Много лет назад Хумаюн, уступив Дели Шершаху, спасся бегством в Персии. Шахиншах не отказал ему в приюте, но лишь после того, как Хумаюн согласился, отказавшись от суннитской веры Моголов, стать шиитом. Тогда шахиншах дал ему армию и отправил вместе с ним своего младшего сына — тот погиб во время долгого похода, в результате которого Дели был возвращен.

Прибытие в Агру племянницы шахиншаха знаменовало, по всей видимости, начало новой эпохи в отношениях. Оба правителя охотно демонстрировали мирные намерения, впрочем, мир и впрямь отвечал их интересам. Правда, я слышала, Джахангир поручил придворным живописцам написать картину, изображающую могольского льва, растянувшегося до половины Персидской державы.

Принцесса Гульбадан была моих лет, немного ниже и немного стройнее меня. Движения ее, неловкие и скованные, выдавали сильнейшее смущение. Вокруг нее все шумело и бурлило, она тоже что-то говорила и кланялась приветствовавшим ее женщинам. За ней стояла располневшая женщина, ее мать, а еще дальше — многочисленные придворные дамы.

Мехрун-Нисса, хотя по-прежнему была в свите Салимы, держалась, как будто она мать принца, вышедшая навстречу его невесте. Никто не понимал, по какой причине хитрая женщина не подпускает к себе Джахангира. Говорили, что от любви к ней падишах просто сходит с ума. Я ему не сочувствовала, ведь он заставил меня страдать, лишив всякой надежды… Джахангир хотел жениться на Мехрун-Ниссе, тем более что теперь этому ничто не препятствовало. Джодхи Бай на какое-то время оправилась от своей таинственной хвори, но вскоре хворь вернулась. Несчастную рвало кровью, и, промучившись неделю, она скончалась. Падишах пребывал в глубокой скорби, объявив месяц траура, но все при дворе шептались: она отравлена!

Удивительно, но ради любви люди идут на чудовищные вещи. Умирая от желания, они могут убить, чтобы добиться своей цели. Мужчины такое проделывали, да и женщины тоже… Вот только у меня не было могущества Великих Моголов, чтобы положить конец своему существованию.

Мехрун-Нисса, улыбаясь, подвела принцессу ко мне. Тетушка не могла не знать, насколько тяжела для меня была церемония приветствия, но я хорошо подготовилась, и она могла не волноваться. Женщины вокруг так и впились в меня глазами. Вероятно, они надеялись, что я, обезумев от ревности, расцарапаю гостье лицо… Вместо этого я низко поклонилась и даже нашла в себе силы улыбнуться.

— Моя племянница, бегума Арджуманд Бану, — сказала Мехрун-Нисса.

— Я наслышана о вашей красоте.

— Вы так добры, ваше высочество… Я и подумать не могла, что известие столь малой важности проделало путь до Исфахана.

На миг наши взгляды встретились, и я заметила едва уловимую печальную улыбку. Глаза у принцессы были большие, карие, очень красивые — и настороженные. Такие бывают у оленя, когда он застывает, чувствуя опасность. С чего бы ей меня остерегаться? — подумала я. Ведь это ей предстоит выйти замуж… Может, она слышала, что Шах-Джахан все еще любит меня? Эта мысль была слабым утешением.

— Известие о вашей красоте не такое уж маловажное…

Мне показалось, что она хотела добавить что-то еще, но Мехрун-Нисса потянула девушку за собой.

— Желаю вашему высочеству счастья в предстоящем браке.

Если она и услышала, то не подала виду, и вскоре толпа женщин заслонила ее от меня. Времени, чтобы отдохнуть с дороги, у нее было совсем немного, через три дня она выходила замуж за Шах-Джахана.

Теперь, когда я исполнила свой долг, мне отчаянно захотелось скрыться, но этикет требовал, чтобы я осталась среди женщин, мило улыбалась, кивала, что-то говорила… Бегума Арджуманд Бану Бегам была другим человеком, она двигалась по дворцу, словно в опиумном сне, в ночном кошмаре, а я, растоптанная, уничтоженная, униженная Арджуманд, скрывалась за ее оболочкой, свернувшись в калачик, крепко зажмурив глаза. Все, чего я сейчас хотела, — спрятаться в глухом уголке сада с видом на Джамну, в чудесной лимонной рощице, где писала стихи, проникнутые горечью и печалью.

— На балконе тебе будет прохладнее, агачи, — шепнул Иса.

— Мне не нужен свежий воздух. Мне нужно оказаться подальше отсюда… забыть. Я хотела бы уехать в горы. Поедешь со мной?

— Конечно, агачи. Я живу, чтобы служить тебе. Но… не думаю, что это путешествие будет достаточно далеким.

— Да, Иса, я поняла тебя. Я всегда буду помнить о нем, любить его, страдать… От этого чувства некуда бежать… Принеси мне вина, пожалуйста.

После церемонии наступило затишье — принцессу увели, чтобы она могла принять ванну. Когда она вновь появится, торжества будут продолжаться до глубокой ночи. Обитательницы гарема ждали этих торжеств. Они позволяли отвлечься от монотонности повседневной жизни, продемонстрировать лучшие украшения, облечься в новые шелка… В предвкушении праздника женщины лежали на кушетках, перешептывались и хихикали, и казалось, что каждый их взгляд, каждое слово касаются меня.