Чтение онлайн

Войдя въ избу, Бровинъ снялъ шапку, помолился на образъ и поклонился.

— Здорово, Антонъ Степанычъ, — сказалъ онъ, — Матрен Сидоровн много лтъ здравствовать…

Екнуло сердце у Матрены. Этотъ осанистый старикъ съ кроткимъ, добродушнымъ лицомъ въ эту минуту сдлался ей ненавистенъ. Да какъ же: вдь онъ пришелъ затмъ, чтобъ увести ея мужа, взять его съ собой на шкуну, а тамъ… Господи! что будетъ тамъ?..

— Ну, что, не готовъ еще, Антонъ Степанычъ? — говорилъ Бровинъ, — а у меня ужь вс ребята въ сбор… Часика этакъ черезъ два и паруса поднимать можно: втерокъ такой славный…

— Готовъ, Василій Семенычъ, давно готовъ, у меня вдь сборы не Богъ всть какіе. Помолимся, да и въ путь…

Антонъ старался быть спокойнымъ и даже веселымъ, но это ему не совсмъ удавалось. Видно было, что онъ встревоженъ немного, и въ голос его слышалась безпокойная нотка.

«Что бы это со мной такое? — думалъ онъ, — сердце неспокойно что-то. Пятый разъ зжу — никогда не бывало такъ… Неужто въ самомъ дл… Охъ, да что тутъ…»

— Готовъ, Василій Семенычъ, совсмъ готовъ, — повторилъ онъ.

— Такъ идемъ, брать, пора.

Горячо помолился Антонъ на икону и обратился къ жен:

— Ну, Матрена, прощай, — заговорилъ онъ немного дрожащимъ голосомъ, — оставайся, Христосъ съ тобой, да смотри, не забывай, что я теб говорилъ-то…

Матрена такъ и повисла на ше у мужа и залилась слезами.

— Голубчикъ ты мой, ненаглядный! — причитала она. — Покидаешь ты меня, горемычную, одинокую, покидаешь своихъ малыхъ дточекъ…

— Э, полно теб, Матрена Сидоровна, — замтилъ Бровинъ, который совершенно равнодушно смотрлъ на эту сцену разлуки, да и немудрено: онъ тридцать пять лтъ сряду ходилъ по морю и присмотрлся къ такимъ сценамъ. — Полно теб плакать-то, вдь не на вкъ разстаетесь…

Еле-еле оторвалась Матрена отъ мужа и бросилась къ Бровину.

— Василій Семенычъ, голубчикъ, кормилецъ ты нашъ! Побереги ты, ради истиннаго Христа, Антона-то моего, побереги…

— Да ладно, ладно, поберегу… Люльку вотъ ему повшу въ кают, да и буду, какъ малаго ребенка, укачивать, — усмхнулся Бровинъ. — Ну, съ Богомъ, давай…

— Сейчасъ, Василий Семенычъ, сейчасъ… Дай вотъ только съ ребятишками попрощаться.

Два мальчика, одинъ лтъ 8, другой 10, съ плачемъ кинулись къ отцу, и онъ крпко, крпко ихъ обнялъ. Маленькая 4-лтняя Глаша сначала не понимала, что тутъ происходитъ такое, и стояла, выпучивъ любопытные глазенки; но потомъ, увидвъ плачущихъ мать и братьевъ, тоже заплакала.

Еще разъ попрощался Антонъ съ женой, съ дтьми, съ теткой, взвалилъ себ на плечи мшокъ съ кой-какими пожитками да подорожниками, ружье захватилъ, и затмъ вс пошли изъ избы.

Саженяхъ въ 20 отъ берега стояла, гордо покачиваясь на волнахъ, новенькая трехмачтовая шкуна Бровина. Работники ужь сновали взадъ и впередъ по палуб, подбирали канаты, развертывали паруса.

Бровинъ махнулъ рукой, и въ одну минуту два сильныхъ, здоровыхъ молодца спустились въ шлюпку и направились къ берегу.

Все небольшое населеніе деревни собралось провожать отъзжающихъ. Были здсь и молодые, и старики, и старухи; нкоторыя женщины пришли даже съ грудными дтьми на рукахъ. Обнимались, цловались, желали счастливаго, благополучнаго пути и пр., и пр. Антонъ съ Бровинымъ и еще однимъ промышленникомъ Петромъ сли въ шлюпку и отчалили отъ берега.

Минутъ черезъ двадцать шкуна, подъ всми парусами, двинулась быстро впередъ.

Долго стояла Матрена на берегу, но спуская глазъ съ судна. Втеръ такъ и разввалъ во вс стороны ея выбившіеся изъ-подъ платка волосы; слезы безпрестанно набгали ей на глаза и мшали смотрть, она наскоро отирала ихъ тряпицей.

Шкуна удалялась все боле и боле: вотъ отъ нея остался виднымъ только одинъ парусъ; вотъ и парусъ сталъ уменьшаться и уменьшаться, — осталась только точка одна, и та скоро скрылась за горизонтомъ.

Матрена прибжала домой, да такъ и упала ницъ передъ образомъ.

— Царица небесная! — взмолилась она, — Николай угодникъ!.. защитите вы его, не оставьте своею милостью… Охъ, чуетъ мое сердечушко, что быть бд какой-то, бы… ыть…

Погода не совсмъ-то благопріятствовала нашимъ путешественникамъ. Только первые дни, когда дулъ крпкій попутный втеръ и на пути попадались небольшія, сравнительно, пловучія льдины. Шкуна «Три Святителя» не подвергалась ршительно никакой опасности. Но на четвертый день отъзда изъ Захаровки обстоятельства сильно изменились. Втеръ необыкновенно усилился и наносилъ такія громадный глыбы льда, что надо было употреблять не мало искусства и усилій, чтобъ пробиваться сквозь нихъ.

— Тридцать пятый годъ по океану хожу, — говорилъ Бровинъ, — а никогда столько льду не видывалъ.

Нердко шкуна страшно трещала подъ напоромъ льда. Всякій небывалый человкъ ни минуты бы не сомнвался, что вотъ, вотъ шкуна треснетъ, раздавится, какъ орховая скорлупа, — но Бровинъ и глазомъ не моргалъ въ такихъ случаяхъ.

— Экъ вдь его забираетъ! — говорилъ онъ только, и отдавалъ приказаніе матросамъ взяться за багры. Т брались, напирали на льдины съ обоихъ бортовъ, и шкуна благополучно продолжала свой путь, опять, впрочемъ, только до новыхъ льдовъ.

На шестой день путешествiя втеръ подулъ съ необычайною силою, и ночью сдлалась такая страшная буря, что даже Бровинъ попризадумался.

Страшно било и качало шкуну изъ стороны въ сторону. Бровинъ самъ взялся за руль, не довряя его несовсмъ опытному, по его мннію, кормчему. Однако и надежда на собственныя силы, на собственное умнье, съ каждымъ часомъ все боле и боле ослабвала у стараго моряка. Пристально вглядывался онъ въ темную даль своими еще зоркими глазами: не мелькнетъ-ли тамъ лучъ разсвта? Но до разсвта было еще очень далеко. Какъ ни вглядывался старикъ, ничего не видалъ, кром темныхъ очертаній какъ горы вздымающихся валовъ, да блющихъ на нихъ ледяныхъ массъ.

Бороться съ бушующимъ океаномъ было не привыкать стать старому Бровину: чуть не каждый годъ выдерживалъ онъ такую борьбу. Но бороться съ массами льда, со всхъ сторонъ напирающаго на шкуну, да особенно въ такую темную ночь — это ужь было дло совсмъ другое. Не мудрено, что призадумался старый Бровинъ, призадумались и матросы его, а въ томъ числ и Антонъ. Послдній далеко не былъ трусомъ, но мысль о жен и дтяхъ сжимала тоской его сердце.

«А что, если въ самомъ дл? — думалъ онъ. — Эхъ, правду, видно, ты говорила, Матрена! Недаромъ у тебя предчувствіе было какое-то, да — вотъ и у меня тоже…»

— Что, Василій Семенычъ? — обращался онъ къ Бровину, — плохо, братъ, дло-то, а?

Тотъ только вздыхалъ и отвчалъ, что противъ Бога идти невозможно, что Онъ захочетъ — тому и быть.

Шкуну, какъ щенку, кидало по волнамъ; страшно трещала она. Каждую минуту трескъ этотъ заставлялъ вздрагивать экипажъ: вотъ-вотъ появится на судн трещина, хлынетъ вода… Но ловкая, не совсмъ еще ослабевшая рука Бровина вовремя успвала поворачивать колесо штурвала, и шкуна избгала опасности.

Долго, долго продолжалась эта борьба, борьба на жизнь или на смерть; экипажъ шкуны давно ужь выбился изъ силъ и потерялъ почти всякую надежду на спасеніе. Но вотъ свтлая полоса зари зааллась на горизонт. Втеръ началъ постепенно стихать; море успокоивалось все боле и боле; валы его становились ужь не такъ громадны и не съ такою силою бились о борта шкуны. Вотъ наконецъ выплылъ изъ-за густыхъ, темныхъ облаковъ красный дискъ полуночнаго солнца, и лучи его освтили картину успокоившагося океана. Легко и свободно вздохнулъ экипажъ «Трехъ Святителей», и горячо, отъ всего сердца помолился онъ за свое спасеніе!