Архангельскiе поморы
Шрифт:
Вотъ онъ слегка шевельнулся, вздохнулъ, открылъ глаза, потомъ приподнялся немного и мутнымъ взоромъ осмотрлся вокругъ. Первая мысль, пришедшая ему въ голову при вид окружающаго, — это что все онъ видитъ во сн. Но вскор онъ разубдился въ этомъ; порядочная волна, прибитая втромъ къ берегу, съ ногъ до головы окатила его. Человкъ приподнялся опять, всталъ на ноги и еще разъ осмотрлся. Скалы все, скалы кругомъ; снгъ на нихъ блется; чайки, съ оглушительнымъ крикомъ, носятся надъ ними… Нтъ, это не сонъ, это — действительность! Понялъ, наконецъ, онъ, гд находится и какъ попалъ сюда. Горячія слезы, слезы благодарности такъ и покатились изъ глазъ. Онъ упалъ на колни и началъ молиться.
Этотъ человкъ былъ никто другой, какъ Антонъ Безродный. Онъ одинъ только изъ всего экипажа «Трехъ Святителей» спасся какимъ-то чудомъ. При гибели судна благодтельная волна подхватила его и выбросила на берегъ, да такъ ловко выбросила, что Антонъ не расшибся о камни, а остался цлъ и невредимъ; слабость только, разбитость какая-то чувствовалась во всемъ тл, да на голов была небольшая ссадина.
Помолился, горячо помолился Антонъ, не одну слезу пролилъ о погибшихъ товарищахъ, а особенно о добромъ, энергичномъ старик Бровин, — и началъ раздумывать, что бы длать теперь, что предпринять? Во-первыхъ, ему нужно было поискать пристанища, избушки, какія нердко попадаются на этомъ остров, и въ которыхъ обыкновенно остаются на зимовку зверопромышленники. Но гд искать такой избушки? — островъ великъ, а онъ, Антонъ, только на немъ въ первый разъ.
«Ну ладно, найду, положимъ, безпремнно найду такую избушку, — думалъ онъ. — Ну, а что, какъ въ ней да никого нтъ; а еще того хуже — ничего не оставлено? Чмъ я тогда жить здсь чмъ питаться?»
Положеніе Антона было, дйствительно, далеко не завидное. Могло въ самомъ дл случиться, что въ этомъ году никого изъ промышленниковъ не было на остров, да можетъ быть и не будетъ совсмъ.
Положимъ, что промышленники имютъ очень похвальное обыкновеніе оставлять въ избушкахъ, на всякій случай, какъ говорится, немного провизіи: сухарей, муки, крупы, — но вдь эта провизія, оставленная въ прошломъ году еще, по всей вроятности, совершенно испортилась и для ды не годится. Ну, а если даже и не испортилась, — такъ надолго ли ея хватить? — На недлю, много что на дв. А потомъ? Какъ жить? Чмъ жить? Рыбы въ мор сколько угодно, а чмъ ее ловить станешь, вдь не руками же? Птицъ тоже пропасть — а ружье гд? Ужь ружья-то, конечно, промышленники не оставили.
Съ такими мыслями отправился Антонъ вдоль острова. Онъ не терялъ надежды не только найти, хоть на первое время, чего-нибудь для пропитания, но и человка какого-нибудь душу живую, а можетъ быть, и нсколько такихъ душъ.
«Эхъ, авось либо!» — думалъ онъ и шелъ себ да шелъ впередъ; но только сильная слабость и голодъ не позволяли ему очень спшить.
Наконецъ, еле-еле передвигая ноги, добрелъ онъ до маленькой избушки. Ветхая, полуразвалившаяся, прилпилась она къ скал, — того и гляди, втромъ ее повалить.
Заглянулъ Антонъ въ избушку и вздохнулъ только: въ ней ни души не было, да и ничто не показывало, чтобъ въ ней кто-нибудь жилъ въ настоящее время. Въ маленькой, грубо сложенной изъ камней, печк не было ни щепотки золы. Полочка, прибитая двумя гвоздями къ стн, поразсохлась, отсырла. Небольшая вязанка дровъ, сложенная у печки и запасенная предусмотрительными промышленниками еще въ прошломъ, а можетъ и въ третьемъ году, тоже порядкомъ отсырла.
Пошарилъ Антонъ на полочк — нашелъ тамъ кремень и огниво. Еле-еле разгорлись сырые дрова, однако, все-таки разгорлись. Прислъ Антонъ къ огоньку, погрлся немного, т.-е., по крайней мр, руки хоть посогрлъ. Сидитъ лицомъ къ огню, а въ спину да съ боковъ такъ и поддуваетъ; втеръ поднялся порядочный, а избушка кругомъ въ щеляхъ, — отовсюду несетъ.
«А пость-то все-таки надо бы, — думаетъ Антонъ, — поискать, — не найдется ли хоть сухаря какого заплсневлаго…»
Пошарилъ, пошарилъ — нигд ничего нтъ. Наконецъ вытащилъ откуда-то изъ уголка, подъ нарами, небольшой, холщевый мшокъ. Развязалъ, смотритъ: слава теб, Господи! — сухари ржаные, фунтовъ, пожалуй, съ пять будетъ. Сильно отсырли и заплсневли эти сухари, однако, Антонъ все-таки погрызъ ихъ немного, и ничего, какъ-будто полегче на желудк стадо — заморилъ червячка…
Заснуть Антонъ долго не могъ, все ворочался съ боку на бокъ, — холодно было очень, а главное — все его безпокоила мысль: а что, какъ ему цлый годъ придется одному прожить на остров?
«Неужто здсь и впрямь никого нтъ? — думалъ онъ. — Да нтъ, быть не можетъ… Завтра же утромъ похожу по острову; авось либо найду кого… А что-то теперь Матрена съ ребятишками подлываетъ? — приходило ему опять въ голову. — Не спитъ, поди, тоже, бдная, — все обо мн думаетъ. Гд-то онъ, молъ, теперь? Благополучно ли дохалъ? Охъ, горе ты, горе срое!.. Бдный ты, Василій Семенычъ, царство теб небесное… Ну, думалъ-ли ты когда, что сложишь свою головушку на дн моря-окіяна, что тридцать пять лтъ изъ году въ годъ кормилъ тебя?.. Какъ-то теперь жена твоя бдная?.. вотъ убиваться-то будетъ, сердечная… А Петрова-то женка съ ребятишками, а Никитина-то?»
Грустно, очень грустно стало Антону, — заплакалъ онъ даже. Однако усталость наконецъ взяла свое, и онъ крпко уснулъ.
Проснулся онъ съ первыми лучами восходящаго солнца и очень что-то нехорошо себя чувствовалъ: слабость какая-то во всемъ тл, дрожь; простудился, должно быть, — ну, да еще бы! Какъ ни силенъ, ни крпокъ человкъ, а возьми-ка онъ на холоду этакую морскую ванну, — поневол лихорадка схватитъ. Ну, да и голодъ тоже донималъ. Много-ли вчера погрызъ этихъ сухарей сырыхъ, а, теперь на нихъ даже и взглянуть-то не хочется: мутитъ просто!
«Птицъ вотъ здсь пропасть, — чаекъ этихъ. Убить бы хоть одну да изжарить… А чмъ ее убить? Камнемъ разв…»
Вышелъ Антонъ изъ избушки. Чаекъ видимо-невидимо сидитъ на берегу, будто огромная блая скатерть разостлана. Схватилъ онъ камень, да и шарахнулъ въ стадо. Съ крикомъ и съ шумомъ вспорхнули чайки, — однако, дв изъ нихъ остались на мст, одна совсмъ мертвая, а у другой крыло подшиблено. Подобралъ ихъ Антонъ и опять вернулся въ избушку; мигомъ ощипалъ птицъ, огонекъ развелъ и изжарилъ.
Невкусное, очень невкусное чаечье мясо, сыростью какой-то отзываетъ оно; однако, Антонъ полъ его съ такимъ аппетитомъ, какой врядъ-ли у него былъ когда. Полъ, подкрпился и пошелъ опять бродить по острову: не найдется-ли гд души человческой?
Долго бродилъ онъ, верстъ 10 исходилъ, если не больше, — а нтъ никого. Чайки только орутъ невыносимо, да порой съ моря донесется не то лай, не то ворчанье какое-то, — это тюлени; много ихъ тутъ у береговъ водится. Бродилъ, бродилъ Антонъ и набрелъ опять на маленькую избушку.
«А, наконецъ-то! — подумалъ онъ. — Вотъ тутъ авось есть кто-нибудь…»
Заглянулъ — никого нтъ. Обшарилъ избу съ пола до потолка, нашелъ сухарей немного ржаныхъ, посмотрлъ и бросилъ: никуда не годятся! Муки немного тоже овсяной попалось, и та не годна: кисель-киселемъ, и съ зеленью съ какой-то.
Подъ нарами ему попалось твердое что-то такое, холодное. Вытащилъ, — на, батеньки, вотъ благодать-то — топоръ!
— Вотъ это хорошо, это мн пригодится! — обрадовался Антонъ. — Не одного, пожалуй, тюленя зашибить можно. Тупъ, положимъ, топоръ-отъ, заржавлъ больно, ну, да ничего — можно еще въ дло пустить…