Чтение онлайн

Я хмыкнул, почёсывая грязную бороду, спутанную от песка и пота.

— Это же навозный жук. Нет? Не вижу ничего возвышенного в катании дерьма.

Она подняла взгляд, и в нём мелькнула тень раздражения, но голос остался ровным, как у терпеливого учителя перед туповатым учеником.

— Да, понимаю, как это выглядит, но для египтян скарабей ассоциировался с обновлением и Хепри — богом утреннего солнца. Считалось, что Хепри каждое утро катит солнечный диск по небу, подобно тому, как скарабей катит шарик навоза. Солнце «умирает», опускаясь за горизонт, и возрождается на следующий день. Потому скарабеи считались символами обновления, безопасности и восстановления.

— Странно всё это, — буркнул я, пожимая плечами.

Усталость накатывала волнами, и даже спорить было лень.

— Люди из двадцать первого века заброшены в конец четвёртого тысячеления до нашей эры. Вот что странно, а это нормально, — возразила Стелла, и в её тоне проскользнула прежняя страсть, хоть и приглушённая. — Египтяне вообще были созерцательной цивилизацией. А жуки-скарабеи символизировали возрождение и регенерацию. Какая разница, как выглядит символ? Главное — это смысл, что в нём вложен.

Я пожал плечами, сидя на земле, слишком измотанный, чтобы притворяться заинтересованным.

— Понимаешь, — разошлась она в просветительском угаре, будто перед ней был целый семинар, а не один побитый жизнью мужик. — Скарабеи откладывают яйца в тот же комок навоза, который катят по земле. Кажется, что новые жуки появляются из ниоткуда, поэтому египтяне верили, что скарабей возникает спонтанно. Он символизирует воскрешение как тела, так и души. Эти насекомые могут приспосабливаться, выживать и трансформироваться в процессе вылупления из яиц, выползания из навозной кучи и продолжения своей работы по перекатыванию шариков по земле. Таким образом, жук-скарабей олицетворяет трансформацию и новые начинания. Великолепное изделие, жаль, что нам такие редко попадались…

— Если тебе нравится, то считай это моим маленьким подарком для тебя, — сказал я, криво усмехнувшись. — Мне цацка в виде навозного жука ни к чему.

Она покачала головой, её лицо напряглось, пальцы сжали амулет, но протянули его обратно.

— Я не могу его принять…

— Почему, Стелла? — спросил я, чувствуя, как внутри шевельнулась тень раздражения.

— Потому что это не моё, Егор. И не твоё. Это принадлежит их культуре, их верованиям. Если я возьму его, это будет как… кража у мёртвых. А ещё, если нас поймают с этим, нас не просто изобьют. Это может быть хуже. Нет, держи его у себя. Может, он тебе пригодится. Или станет твоей защитой, если они правы насчёт удачи.

— Я верю в себя, а не в удачу…

Фыркнул я, забирая амулет обратно и пряча его в складки повязки. Её слова задели, но не так, чтобы спорить. Два попаданца, спорят о морали воруя у древних людей, будто те уже давно мертвы, а не скиднепили нас и удерживают в заложниках. Скарабей остался у меня, холодный и чужеродный, как напоминание о том, что даже мелкие акты бунта здесь могут обернуться серьёзным наказанием. Что с ним делать, я так пока и не придумал.

На рассвете следующего дня, когда таскал воду в тяжёлых керамических кувшинах, я остановился на миг, чтобы перевести дух. Первые лучи чужого солнца упали на вершину чёрной пирамиды, окрашивая её в кроваво-золотой цвет, будто кто-то пролил жертвенный нектар на алтарь. На секунду я увидел не ужас, а странную, чужеродную красоту этого места — холодную, безразличную, как взгляд змеи, но завораживающую своей древней мощью.

— Сильно, — вырвалось у меня хриплым шёпотом. Это была красота выживания, красота камня, что пережил эпохи, и моя собственная, звериная красота — огромный костяк, обтянутый кожей да шрамами, с рельефными, но истощёнными мышцами, волосы и борода, спутанные, в грязи, с проседью у висков, и спина, покрытая рубцами от плетей, как карта дорог в преисподнюю. Я был как этот камень — изломанный, исцарапанный веками мучений, но не сломленный. В этой чужеродной красоте была своя логика, свой цинизм, который я понимал. Видеть в этом красоту сопротивления или просто принять, что мы — часть этого жестокого пейзажа, где красота и боль — две стороны одной медали?

Старый раб, тот самый, с которым я однажды пересёкся в бараке, рухнул от истощения рядом со мной. Он упал, как мешок с костями, не издав ни звука, лицо его исказилось от боли, но губы остались сжатыми. Я остановился, ожидая удара плети от надсмотрщиков, но те, видимо, уже привыкли, что я — вроде как и не живой, иногда могу замереть на несколько минут. Они знали, что если начать хлестать меня плетью в такие моменты, можно нарваться на неприятности и больно получить по черепу или перелом рёбер — не всегда, но такая лотерея младших надсмотрщиков не устраивала. Я машинально поднял старика, подал ему свой небольшой бурдюк с водой, что болтался на поясе. Его взгляд, мутный и пустой, скользнул по мне, в нём не было ни благодарности, ни страха, он просто кивнул. Ни слова. Но в этом жесте читалось молчаливое признание — мы здесь. Сейчас мы живы, пока… И надо продолжать жить. Сегодня. Миг за мигом. Я не смирился с рабством — смирение было для местного стада баранов, а я — волк, пусть и временно загнанный в угол. Я принял эту реальность как данность. Чтобы выжить. Чтобы, возможно, когда-нибудь… Пока я волен сам за себя решать помогать ли, рискуя, или беречь свои силы для себя? Даже самый малый жест неповиновенияч — как плюнуть в лицо здешней людоедской системе.

А вечером я снова увидел Стеллу. Она была тенью себя прежней — исхудавшая, светлая кожа покрыта ссадинами и солнечными ожогами, её прекрасные тяжёлые волосы потускнели и были коротко острижены, вероятно, из-за вшей. Она двигалась медленно, покорно, её взгляд был чаще отсутствующим, словно «отключённым» от реальности. Но иногда, когда она замечала что-то, напоминающее артефакт или символ на камне, в её взоре на миг вспыхивала тень прежнего аналитического жара, но тут же гасла, как спичка на ветру. Я поймал её взгляд, когда она проходила мимо, и присел неподалёку с миской, подойдя ближе, как только надсмотрщик отвернулся.

— Как тебе местный курорт? — прохрипел я, голос мой был как скрежет камня о камень. — Предлагаю на нашего туроператора подать жалобу в Роскомнадзор. Пусть закроют эту дыру.

Она подняла взгляд, и в нём мелькнула тень раздражения, но голос остался тихим, ровным, как у врача, сообщающего смертельный диагноз.

— А ты, Егор, уже стал частью пейзажа. Спина — как карта дорог в этом кругу ада, а лицо — как потрескавшаяся глина. Что, до сих пор думаешь, что можешь всё починить и вытащить нас из рабства? Ничего не выйдет, если не произойдёт чудо…

Я хмыкнул, чувствуя, как песок скрипит на зубах.

— Починить? Нет… Но я всё ещё могу разобрать кого-нибудь на запчасти. Это я всегда неплохо умел.

Её губы дёрнулись, но не в улыбке, а в горькой усмешке, тело её слегка напряглось, как будто слова задели старую рану.

— Егор, побег — не вариант. Ну, свернёшь ты шею двоим, может, троим, а остальные затыкают тебя копьями или закидают стрелами. Не смотри, что у них наконечники каменные, убьют незащищённого человека лучше, чем стальные.

Я фыркнул, чувствуя, как её слова цепляют, но уже не так, как раньше.

— Если бежать ночью, можно обойти патрули. Надсмотрщики — ленивые твари. Однажды ночью меня скрутило после «шведского стола» в этом отеле. Напомни, кстати, больше не брать здесь оллинклюзив. Так вот, я часа два сидел в кустах. Никто даже не почесался.

— Ага, — фыркнула она, и в её тоне мелькнула тень сарказма. — Обязательно напомню. Ну, прошли мы мимо охраны. Нас не заметили. Что дальше, Егор? Ты и я на свободе. Вокруг пески. В какую сторону идти? И что дальше?