Чтение онлайн

Так к?т?о выращивает хулиганов?!

3) Государство по уголовному кодексу запрещает гражданам иметь огнестрельное либо холодное оружие - но и не берет их защиты на себя! Государство отдаёт своих граждан во власть бандитов - и через прессу смеет призывать к "общественному сопротивлению" этим бандитам! Сопротивлению чем? Зонтиками? Скалками?
– Сперва развели бандитов, потом начали собирать против них народные дружины, которые, действуя вне законодательства, иногда и сами превращаются в тех же. А ведь как можно было просто с самого начала "Согните им голову под ярмо закона!" Так Единственно-Верное Учение поперёк дороги!

Что было бы, если б эти жены отпустили мужей, а мужья выбежали бы с палками? Либо бандиты убили бы их, это скорей. Либо они убили бы бандитов и сели бы в тюрьму за превышение необходимой обороны. Полковник в отставке на утреннем выводе своей собаки мог бы в обоих случаях посмаковать событие.

А подлинная самодеятельность, такая, как во французском фильме "Набережная утренней зари", где рабочие без ведома властей сами вылавливают воров и сами их наказывают, - такая самодеятельность не была бы у нас обрублена как самовольство? Такой ход мысли и фильм такой - разве у нас возможны?

Но и это не всё! Есть еще одна важная черта нашей общественной жизни, помогающая ворам и бандитам процветать - боязнь гласности. Наши газеты заполнены никому не интересными сообщениями о производственных победах, но отчётов о судебных процессах, сообщений о преступлениях в них не найдешь. (Ведь по Передовой Теории преступность порождается только наличием классов, классов же у нас нет, значит и преступлений нет и потому нельзя писать о них в печати! не давать же материал америкадским газетам, что мы от них в преступности не отстали!) Если на Западе совершается убийство - портретами преступника облеплены стены домов, они смотрят со стоек баров, из окон трамваев, преступник чувствует себя загнанной крысой. Совершается наглое убийство у нас - пресса безмолвствует, портретов нет, убийца отъезжает за сто километров в другую область и живёт там спокойно. И министру внутренних дел не придется оправдываться в парламенте, почему преступник не найден: ведь о деле никто не знает, кроме жителей того городка. Найдут - хорошо, не найдут - тоже ладно. Убийца - не нарушитель госграницы, не такой уж он опасный (для государства), чтоб объявлять всесоюзный розыск.

С преступностью - как с малярией: рапортовали однажды, что нет её больше - и больше лечить от неё нельзя, и диагноза такого ставить нельзя!

Конечно, закрыть дело хочется и милиции и суду, но это ведёт к формальности, которая еще больше на руку истинным убийцам и бандитам: в нераскрытом преступлении обвиняют кого-нибудь, первого попавшегося, а особенно охотно - довешивают несколько преступлений тому, за кем уже есть одно, - Стоит вспомнить дело Петра Кизилова3 - дважды без всяких улик приговоренного к расстрелу (!) за НЕсовершенное им убийство, или дело Алексеенцева4 (сходно). Если бы письмо адвоката Попова (по делу Кизилова) пришло не в "Известия", а в "Таймс", это кончилось бы сменой королевского суда или правительственным кризисом. А у нас через четыре месяца собрался обком (почему - обком? разве суд ему подвластен?) и, учитывая "молодость, неопытность" следователя (зачем же таким людям доверяют человеческие судьбы?), "участие в Отечественной войне" (что-то нам его не учитывали в своё время!) - кому записали выговор в учётную карточку, а кому погрозили пальцем. Главному же палачу Яковенко за применение пытки (это уже после XX съезда!) еще через полгода дали будто бы три года, но поскольку он - свой человек, действовал по инструкции, выполнял приказ - неужели же его заставят отбывать срок на самом деле? За что такая жестокость?.. А вот за адвоката Попова придется приняться, чтобы выжить его из Белгорода: пусть знает блатной и всесоюзный принцип: тебя не <дол>бут - не подмахивай!

Так всякий, вступившийся за справедливость, - трижды, осьмижды раскается, что вступился. Так наказательная система оборачивается для блатных поощрительной, и они десятилетиями разростались буйной плесенью на воле, в тюрьме и в лагере.

___

И всегда на всё есть освящающая высокая теория. Отнюдь не сами легковесные литераторы определили, что блатные - наши союзники по построению коммунизма. Это изложено в учебниках по советской исправительно-трудовой политике (были такие, издавались!), в диссертациях и научных статьях по лагереведению, а деловее всего - в инструкциях, на которых и были воспитаны лагерные чины. Это всё вытекает из Единственно верного Учения, объясняющего всю переливчатую жизнь человечества классовой борьбою и ею одною.

Вот как это обосновывается. Профессиональные преступники никак не могут быть приравнены к элементам капиталистическим (то есть, инженерам, студентам, агрономам и монашкам); вторые устойчиво-враждебны диктатуре пролетариата, первые - лишь (!) политически неустойчивы. (Профессиональный убийца лишь политически неустойчив!) Люмпен - не собственник, и поэтому не может он сойтись с классово-враждебными элементами, а охотнее сойдётся с пролетариатом (ждите!). Поэтому-то по официальной терминологии ГУЛага и названы они социально-близкими. (С кем породнишься...) Поэтому инструкции повторяли и повторяли: оказывать доверие уголовникам-рецидивистам! Поэтому через КВЧ положено было настоятельно разъяснять уркачам единство их классовых интересов со всеми трудящимися, воспитывать в них "презрительно-враждебное отношение к кулакам и контрреволюционерам" (помните, у Авербаха: это он подучил тебя украсть! ты сам бы не украл!) и "делать ставку на эти настроения"! (помните: разжигать классовую борьбу в лагерях?)

Завязавший5 вор Г. Минаев в письме ко мне в "Литературной газете"6: "Я даже гордился, что хоть и вор, но не изменник и предатель. При каждом удобном случае нам, ворам, старались дать понять, что мы для Родины всё-таки еще не потерянные, хоть и блудные, но всё-таки сыновья. А вот "фашистам" нет места на земле."

И еще так рассуждалось в теории: надо изучать и использовать лучшие свойства блатных. Они любят романтику?
– так "окружить приказы лагерного начальства ореолом романтики". Они стремятся к героизму?
– дать им героизм работы! (если возьмут...) Они азартны?
– дать им азарт соревнования! (Знающим и лагерь и блатных просто трудно поверить, что это всё писали не слабоумные.) Они самолюбивы? они любят быть заметными?
– удовлетворить же их самолюбие похвалами, отличиями! выдвигать их на руководящую работу!
– а особенно паханов, чтобы использовать для лагеря их уже сложившийся авторитет среди блатных (так и написано в монографии Авербаха: авторитет паханов!)

Когда же стройная эта теория опускалась на лагерную землю, выходило вот что: самым заядлым матёрым блатнякам передавалась безотчетная власть на островах Архипелага, на лагучастках и лагпунктах - власть над населением своей страны, над крестьянами, мещанами и интеллигенцией, власть, которой они не имели никогда в истории, никогда ни в одном государстве, о которой на воле они и помыслить не могли - и теперь отдавали им всех прочих людей как рабов. Какой же бандит откажется от такой власти? центровые воры! верховые уркачи полностью владели лагучастками, они жили в отдельных "кабинках" или палатках со своими временными женами. (Или по произволу перебирая гладких баб из числа всех своих подданных, интеллигентные женщины из Пятьдесят Восьмой и молоденькие студентки разнообразили их меню. Чавдаров был свидетелем в НорильЛаге как шпаниха предлагала своему блатному муженьку: "Колхозничкой шестнадцатилетней хочешь угощу?" То была крестьянская девочка, попавшая на Север на 10 лет за один килограмм зерна. Девочка вздумала упираться, шпаниха сломила её быстро: "Зарежу! Я - что, хуже тебя? Я ж под него ложусь!") У них были шестёрки - лакеи из работяг, выносившие за ними горшки. Им отдельно готовили из того немногого мяса и доброго жира, который отпускался на общий котёл. Уркачи рангом поменьше выполняли руководящую работу нарядчиков, помпобытов, комендантов, утром они становились по двое с дрынами у выхода из двухместной палатки и командовали: "Вы'-ходи без последнего!" Шпана помельче использовалась для битья отказчиков - то есть тех, кто не имел сил тащиться на работу. (Начальник полуострова Таймыр подъезжал к разводу на легковой и любовался, как урки бьют Пятьдесят Восьмую.) Наконец, урки, умевшие чирикать, мыли шею и назначались воспитателями. Они речи произносили, поучали Пятьдесят Восьмую, как жить, сами жили на ворованном и получали досрочки. На Беломорканале такая морда социально-близкий воспитатель, ничего не понимая в строительном деле, мог отменять строительные распоряжения социально-чуждого прораба.

И это была не только теория, перешедшая в практику, но и гармония повседневности. Так было лучше для блатных. Так было спокойнее для начальства: не натруживать рук (о битьё) и глотки, не вникать в подробности и даже в зону не являться. И для самого угнетения так было гораздо лучше: блатные осуществляли его более нагло, более зверски и совершенно не боясь никакой ответственности перед законом.

Но и там, где воров не ставили властью, им всё по той же классовой теории поблажали довольно. Если блатари выходили за зону - это была наибольшая жертва, о которой можно было их просить. На производстве они могли сколько угодно лежать, курить, рассказывать свои блатные сказки (о победах, о побегах, о геройстве) и греться летом на солнышке, а зимою у костра. Их костров конвой никогда не трогал, костры Пятьдесят Восьмой разбрасывал и затаптывал. А кубики (леса, земли, угля) потом приписывались им от Пятьдесят же Восьмой.7 И еще даже возят блатных на слёты ударников и вообще слёты рецидивистов (ДмитЛаг, Беломорканал).

picture: Береговая

Вот одна блатнячка - Береговая, попавшая в славные летописи Волгоканала. Она была бичом в каждом домзаке, куда её сажали, хулиганила в каждом отделении милиции. Если когда по капризу и работала, то всё сделанное уничтожала. С ожерельем судимостей её прислали в июле 1933 года в ДмитЛаг. Дальше идет глава легенд: она пошла в Индию и с удивлением (только вот это удивление и достоверно) не услышала там мата и не увидела картежной игры. Ей будто бы объяснили, что блатные тут увлекаются трудом. И она сразу же пошла на земляные работы и даже стала "хорошо" работать (читай: записывали ей чужие кубики, посмотрите на это лицо!) Дальше идёт глава истины: в октябре (когда стало холодно) пошла к врачу и без болезни попросила (с ножом в рукаве?) несколько дней отгулять. Врач охотно (! у него ж всегда много мест) согласился. А нарядчицей была старая подружка Береговой - Полякова, и уже от себя добавила ей две недели пофилонить, ставя ей ложные выходы (то есть, кубики на неё вычитывались опять-таки с работяг). И вот тут-то, заглядевшись на завидную жизнь нарядчицы, Береговая тоже захотела ссучиться. В тот день, когда Полякова разбудила её идти на развод, Береговая заявила, что не пойдёт копать землю, пока не разоблачит махинации Поляковой с выходами, выработкой и пайками (чувство благодарности её не очень тяготило). Добилась вызова к оперу (блатные не боятся оперов, второй срок им не грозит, а попробовала бы вот так не выйти каэрка!) - и сразу стала бригадиром отстающей мужской бригады (видимо взялась зубы дробить этим доходягам), потом - нарядчицей вместо Поляковой, потом - воспитательницей женского барака (! эта матерщинница, картёжница и воровка!), затем и - начальником строительного отряда (то есть распоряжалась уже и инженерами!) И на всех красных досках ДмитЛага красовалась эта зубастая сука (см. фото) в кожанке и с полевой сумкой (сдрюченных с кого-нибудь). Её руки умеют бить мужчин, глаза у неё ведьмины. Её-то и прославляет Авербах!

Так легки пути блатных в лагере: один шумок, одно предательство, дальше бей и топчи!

Мне возразят, что только суки идут занимать должности, а "честные воры" хранят воровской закон. А я сколько не смотрел на тех и других, не замечал, чтобы одно отребье было благороднее другого. Воры выламывали у эстонцев золотые зубы кочергой. Воры (в КрасЛаге, 1941 год) топили литовцев в уборной за отказ отдать им посылку. Воры грабили осужденных на смерть. Воры шутя убивают первого попавшегося однокамерника, чтобы только затеять новое следствие и суд, пересидеть зиму в тепле или уйти из тяжелого лагеря, куда уже попали. Что ж говорить о такой мелочи, как раздеть-разуть кого-то на морозе? Что говорить об отнятых пайках?