Чтение онлайн

Нет уж, ни от каменя плода, ни от вора добра.

Теоретики ГУЛага возмущались: кулаки (в лагере) даже не считают воров настоящими людьми (и тем, мол, выдают свою звериную сущность).

А как же принять их за людей, если они сердце твоё вынимают и сосут? Вся их "романтическая вольница" есть вольница вурдалаков.8

___

Но довольно! Скажем и слово в защиту блатных. У них-то есть "своеобразный кодекс" и своеобразное понятие о чести. Но не в том, что они патриоты, как хотелось бы нашим администраторам и литераторам, а в том, что они совершенно последовательные материалисты и последовательные пираты. И хотя за ними так ухаживала диктатура пролетариата - не уважали они её ни минуты.

Это племя, пришедшее на землю - ЖИТЬ! А так как времени на тюрьму у них приходится почти столько же, сколько и на волю, то они и в тюрьме хотят срывать цветы жизни, и какое им дело - для чего эта тюрьма задумана и как страдают другие тут рядом. Они - непокорны, и вот пользуются плодами этой непокорности - и почему им заботиться о тех, кто гнет голову и умирает рабом? Им нужно есть - и они отнимают всё, что видят съедобное и вкусное. Им нужно пить - и они за водку продают конвою вещи отобранные у соседей. Им нужно мягко спать - и при их мужественном виде считается у них вполне почётным возить с собой подушку и ватное одеяло или перину (тем более, что там хорошо прячется нож). Они любят лучи благодатного солнца, и если не могут выехать на черноморский курорт, то загорают на крышах строительств, на каменных карьерах, у входов в шахту (под землю пусть спускаются кто дурней). У них великолепно откормленные мускулы, собирающиеся в шары. Бронзовую кожу свою они отдают под татуировку, и так постоянно удовлетворена их художественная, эротическая и даже нравственная потребность: на грудях, на животах, на спинах друг у друга они разглядывают могучих орлов, присевших на скалу или летящих в небе; балдоху (солнце) с лучами во все стороны; женщин и мужчин в слиянии; и отдельные органы их наслаждений; и вдруг около сердца Ленина или Сталина, или даже обоих (но это стоит ровно столько, сколько и крестик на шее у блатного). Иногда посмеются забавному кочегару, закидывающему уголь в самую задницу или обезьяне, предавшейся онанизму. И прочтут друг на друге хотя и знакомые, но дорогие в своём повторении надписи: "Всех дешевок в рот...!" (Звучит победно, как "Я - царь Ассаргодон!") Или на животе у блатной девчонки: "Умру за горячую...!" И даже скромную некрупную мораль на руке, всадившей уже десяток ножей под ребра: "Помни слова матери!" Или: "Я помню ласки, я помню мать." (У блатных культ матери, но формальный, без выполнения её заветов.)

Для укрупнения чувств в их скоробегущей жизни они любят наркотики. Доступней всех наркотиков - анаша' (из конопли), она же плантчик, заворачиваемая в закурку. С благодарностью они об этом и поют:

Ах, плантчик, ты плантчик, ты божия травка,

Отрада для всех ширмачей9

Да, не признают они на земле института собственности и этим действительно чужды буржуа и тем коммунистам, которые имеют дачи и автомобили. Всё, что они встречают на жизненном пути, они берут как своё (если это не слишком опасно). Даже когда у них всего вдоволь, они тянутся взять чужое, потому что приедчив вору некраденный кусок. Отобранное из одежки они носят, пока не надоест, пока внове, а вскоре проигрывают в карты. Карточная игра ночами напролёт приносит им самые сильные ощущения, и тут они далеко превзошли русских дворян прошлых веков. Они могут играть на глаз (и у проигравшего тут же вырывают глаз), играть под себя, то есть проигрывать себя для неестественного употребления. Проигравшись, объявляют на барже или в бараке шмон, еще находят что-нибудь у фраеров, и игра продолжается.

Затем блатные не любят трудиться, но почему они должны любить труд, если кормятся, поются и одеваются без него? Конечно, это мешает им сблизиться с рабочим классом (но так ли уж любит трудиться и рабочий класс? не из-за горьких ли денег он напрягается, не имея других путей заработать?) Блатные не только не могут "увлечься азартом труда", но труд им отвратителен и они умеют это театрально выразить. Например, попав на сельхозкомандировку и вынужденные выйти за зону сгребать вику с овсом на сено, они не просто сядут отдыхать, но соберут все грабли и вилы в кучу, подожгут и у этого костра греются. (Социально-чуждый десятник!
– принимай решение...)

Тщетно пытались заставить их воевать за Родину, у них родина - вся земля. Мобилизованные урки ехали в воинских эшелонах и напевали, раскачиваясь: "Наше дело правое!
– Наше дело левое!
– Почему все драпают?
– ды да почему?" Потом воровали что-нибудь, арестовывались и родным этапом возвращались в тыловую тюрьму. Даже когда уцелевшие троцкисты подавали заявления из лагерей на фронт, урки не подавали. Но когда действующая армия стала переваливать в Европу и запахло трофеями, - они надели обмундирование и поехали грабить вослед за армией (они называли это шутя "Пятый Украинский Фронт" ).

Но!
– и в этом они гораздо принципиальнее Пятьдесят Восьмой! никакой Женька Жоголь или Васька Кишкеня с завернутыми голенищами, однощекою гримасою уважительно выговаривающий священное слово "вор" - никогда не поможет укреплять тюрьму: врывать столбы, натягивать колючку, вскапывать предзонник, ремонтировать вахту, чинить освещение зоны. В этом - честь блатаря. Тюрьма создана против его свободы - и он не может работать на тюрьму! (Впрочем, он не рискует за этот отказ получить 58-ю, а бедному врагу народа сразу бы припаяли контрреволюционный саботаж. По безнаказанности блатные и смелы, а кого медведь драл, тот и пня боится.)

Увидеть блатаря с газетой - совершенно невозможно, блатными твёрдо установлено, что политика - щебет, не относящийся к подлинной жизни. Книг блатные тоже не читают, очень редко. Но они любят литературу устную, и тот рассказчик, который после отбоя им бесконечно тискает ро'маны, всегда будет сыт от их добычи и в почёте, как все сказочники и певцы у примитивных народов. Ро'маны эти - фантастическое и довольно однообразное смешение дешевой бульварщины из великосветской (обязательно великосветской!) жизни, где мелькают титулы виконтов, графов, маркизов, с собственными блатными легендами, самовозвеличением, блатным жаргоном и блатными представлениями о роскошной жизни, которой герой всегда в конце добивается: графиня ложится в его "койку", курит он только "Казбек", имеет "луковицу" (часы), а его "прохоря'" (ботинки) начищены до блеска.

Николай Погодин получал командировку на Беломорканал и, вероятно, проел там немало казны, - а ничего в блатных не разглядел, ничего не понял, обо всём солгал. Так как в нашей литературе 40 лет ничего о лагерях не было, кроме его пьесы (и фильма потом), то приходится тут на неё отозваться.

Убогость инженеров-каэров, смотрящих в рот своим воспитателям и так учащихся жить, даже не требует отзыва. Но - о его аристократах, о блатных. Погодин умудрился не заметить в них даже той простой черты, что они отнимают по праву сильного, а не тайно воруют из кармана. Он их всех поголовно изобразил мелкими карманными ворами и до надоедания, больше дюжины раз, обыгрывает это в пьесе и даже у него урки воруют друг у друга (совершенный вздор!
– воруют только у фраеров, и всё сдается пахану). Так же не понял Погодин (или не захотел понять) подлинных стимулов лагерной работы голода, битья, бригадной круговой поруки. Даже не разобрался он, кто в лагере "товарищ", а кто "гражданин". Ухватился же за одно: за "социальную близость" блатных (это подсказали ему в Управлении канала в Медвежке, а то еще раньше в Москве Горький) - и бросился он показывать перековку блатных. И получился пасквиль на блатных, от которого даже мне хочется их защитить.

Они гораздо умней, чем их изображает Погодин (и Шейнин), и на дешевую перековку их не купишь, просто потому, что мировоззрение их ближе к жизни, чем у тюремщиков, цельнее и не содержит никаких элементов идеализма!
– а все заклинания, чтоб голодные люди трудились и умирали в труде - есть чистый идеализм. И если в разговоре с гражданином начальником или корреспондентом из Москвы или на дурацком митинге у них слеза на глазах и голос дрожит - то это рассчитанная актёрская игра, чтобы получить льготу или скидку срока - а внутри урка смеется в этот момент! Урки прекрасно понимают забавную шутку (а приехавшие столичные писатели - не понимают). Это невозможно, чтобы сука Митя вошел безоружный и без надзирателя в камеру РУРа, - а местный пахан Костя уполз бы от него под нары! Костя конечно приготовил нож, а если его нет - то бросится Митю душить, и один из них будет мёртв. Вот тут наоборот - не шутка, а Погодин лепит пошлую шутку. Ужасающая фальшь с "перевоспитанием" Сони (почему? что заставило её взять тачку?) - и через неё Кости?!
– и переход двух воров в стрелки? (это бытовики могут сделать, но не блатные!). И невозможное для трезвых циничных урок соревнование между бригадами (разве только для смеха над вольняшками). И самая раздирающе-фальшивая нота: блатные просят дать им правила создания коммуны!

Нельзя оглупить и оболгать блатных больше! Блатные просят правил! Блатные прекрасно знают свои правила - от первого воровства и до последнего удара ножом в шею. И когда можно бить лежачего. И когда нападать пятерым на одного. И когда на спящего. И для коммуны своей - у них есть правила еще пораньше "Коммунистического манифеста"!

Их коммуна, а точней - их мир, есть отдельный мир в нашем мире, и суровые законы, которые столетиями там существуют для крепости того мира, никак не зависят от нашего "фраерского" законодательства и даже от съездов Партии. У них свои законы старшинства, по которым их паханы не избираются вовсе, но входя в камеру или в зону, уже несут на себе державную корону и сразу признаны за главного. Эти паханы бывают и с сильным интеллектом, всегда же с ясным пониманием блатняцкого мировоззрения и с довольным количеством убийств и грабежей за спиной. У блатных свои суды ("прави'лки"), основанные на кодексе воровской "чести" и традиции. Приговоры судов беспощадны и проводятся неотклонимо, даже если осужденный недоступен и совсем в другой зоне. (Виды казни необычны: могут по очереди все прыгать с верхних нар на лежащего на полу и так разбить ему грудную клетку.)

И что значит само их слово "фраерский"? фраерский значит общечеловеческий, такой, как у всех нормальных людей. Именно этот общечеловеческий мир, наш мир, с его моралью, привычками жизни и взаимным обращением, наиболее ненавистен блатным, наиболее высмеивается ими, наиболее противопоставляется своему антисоциальному антиобщественному кублу.

Нет, не "перевоспитание" стало ломать хребет блатному миру ("перевоспитание" только помогало им поскорей вернуться к новым грабежам), а когда в 50-х годах, махнув рукой на классовую теорию и социальную близость, Сталин велел совать блатных в изоляторы, в одиночные отсадочные камеры и даже строить для них новые тюрьмы (крытки - назвали их воры).