Чтение онлайн

Андрей Иванович, воодушевленный предстоящей поездкой «в народ», метался по дому, раздавая указания.

— Гриша! Где мой походный несессер? Тот, с костяной ручкой!

— А спиннинг? Я слышал, там бычки клюют прямо с пирса!

— Положи еще теплые вещи! Вдруг там шторм?

Григорий Палыч, сохраняя стоическое спокойствие, молча укладывал в чемоданы, которых набралось три штуки, и это только «самое необходимое» — шелковые пижамы, кашемировые свитера и любимые отцовские тапочки. Глядя на эту гору багажа, я лишь качал головой. Поездка в плацкарте с таким скарбом превратилась бы в цирковое представление, но я благоразумно помалкивал, готовя сюрприз.

Утро четверга встретило нас мелким моросящим дождем — Москва плакала, прощаясь. Мы погрузились в «Майбах», забили багажник под завязку и двинулись на вокзал.

Григорий Палыч провожал нас до самого перрона. Он шел рядом с отцом, держа над ним зонт, и в его глазах читалась неподдельная тревога. Для него отпустить хозяина, только что вставшего с больничной койки, в какую-то далекую Феодосию было равносильно отправке ребенка в лес с волками.

— Берегите себя, Андрей Иванович, — напутствовал он, когда мы остановились у вагона. — Лекарства я положил в боковой карман синего чемодана, по часам расписал прием. Звоните, как доберетесь.

— Да не кудахчи ты, Гриша! — бодрился отец, хотя я видел, что и он немного волнуется. — Чай, не на войну еду, а на курорт.

— Виктор Андреевич, — дворецкий повернулся ко мне и понизил голос. — Присмотрите за ним.

— Обещаю, Палыч, — я крепко пожал его сухую руку. — Все будет под контролем. Отдыхай. Ты заслужил отпуск.

— Служба не знает отдыха, — чопорно ответил он, но уголки его губ тронула теплая улыбка.

Мы поднялись в вагон. Проводница, румяная женщина средних лет, проверила билеты, с уважением покосившись на дорогие пальто, и указала нам на купе.

Отец вошел первым. Он остановился посреди купе, оглядывая мягкие диваны, застеленные белоснежным бельем, ковровую дорожку и зеркало на двери. Затем он нахмурился, повернувшись ко мне.

— Это не плацкарт, — констатировал он с ноткой обвинения в голосе.

Я зашел следом, затаскивая свой чемодан, и закрыл дверь.

— Верно, — спокойно согласился я, ставя багаж в нишу. — Твоей проницательности можно позавидовать.

— Но я же говорил Грише заказать плацкарт! — возмутился Андрей Иванович, всплеснув руками. — Я хотел атмосферы! Романтики! Стука колес, торчащих ног в проходе, запаха вареных яиц! Я хотел пообщаться с простыми людьми, узнать, чем живет народ!

Я вздохнул, снимая плащ и вешая его на плечики.

— Отец, я не езжу в плацкарте, — сказал я твердо, глядя ему в глаза. — И тебе не советую, особенно после реанимации. Духота, сквозняки и сомнительная гигиена — это не то что прописал доктор. Тем более что билеты в две стороны я брал еще в Феодосии.

Отец открыл было рот, чтобы возразить, но, видимо, аргумент про здоровье сработал. Он хмыкнул, недовольно поджав губы, но спорить не стал, просто молча кинул свои чемоданы в положенное им место с чуть большим усилием, чем требовалось.

Поезд тронулся. Москва поплыла за окном. Вскоре город сменился лесами, одетыми в золото осени, и полями, уходящими за горизонт.

Дорога потекла своим размеренным, убаюкивающим ритмом.

Первые часы отец дулся, демонстративно уткнувшись в планшет, но долго играть в молчанку он не умел. Уже к обеду, когда проводница принесла нам чай в фирменных подстаканниках, он оттаял.

Мы пили горячий чай, глядя на пролетающие мимо березки, и разговаривали. Сначала о бизнесе — отец все не мог успокоиться насчет верфи, требуя деталей и стратегий. Я рассказывал ему свое видение, стараясь обходить острые углы и не упоминать, что моя уверенность базируется не на глубоком анализе рынка, а на интуиции и знании людей.

Потом разговор перетек на более личные темы. Мы вспоминали прошлое, но аккуратно, словно шли по тонкому льду. Отец рассказывал истории из моего детства, которые я помнил из памяти донора, и в его голосе звучала такая ностальгия, что мне становилось не по себе. Я видел перед собой не жесткого дельца, а просто стареющего человека, который вдруг осознал, что упустил что-то важное, что уже не вернуть.

К вечеру первого дня мы даже сыграли в шахматы на магнитном поле, которое отец, как выяснилось, прихватил с собой. Я выиграл две партии из трех, чем вызвал у него бурю негодования и уважение одновременно.

Ночь прошла под мерный стук колес. Я спал чутко, привыкая к новым звукам и вибрации, но к утру чувствовал себя на удивление отдохнувшим.

Второй день пути сменил декорации. Леса поредели, уступив место бескрайним степям. Небо стало выше и голубее, солнце — ярче. Мы приближались к югу.

Отец, видимо, смирившись с отсутствием «плацкартного колорита», начал находить прелесть в комфорте. Он много спал, читал и с детским любопытством разглядывал в окно станции, на которых мы останавливались. Отец покупал у бабушек на перронах пирожки с картошкой и яблоки, радовался им как ребенок и уверял меня, что «вот это и есть настоящий вкус жизни». Я лишь улыбался, глядя, как аристократ Громов уплетает жареный пирожок, завернутый в масляную бумагу, и молился всем местным высшим силам, чтобы желудок у старика оказался крепким.

На третьи сутки воздух изменился. В нем появилась соль. Едва уловимая, но отчетливая нотка йода и водорослей.

Мы подъезжали.

Я стоял у окна в коридоре, глядя на знакомые пейзажи. Холмы, выжженная солнцем трава, редкие кипарисы. Вдали, на горизонте, уже блестела синяя полоска моря.

В это странно было верить, но этот южный город, полный интриг, магии и трупов, стал для меня домом куда больше, чем роскошная Москва.

Я вернулся в купе. Отец уже собирался, надевая пиджак и придирчиво осматривая себя в зеркало.

Поезд начал сбавлять ход. Колеса застучали реже, ритм стал рваным. Мы въезжали в черту города. Связь, которая всю дорогу и без того была нестабильной, вдруг начала капризничать пуще прежнего, то появляясь, то исчезая.

Телефон, лежавший на столике, разразился трелью звонка. Я взглянул на экран. Алиса. Странно. Они знали, что я приезжаю, я скидывал им время прибытия. Зачем звонить, если через двадцать минут мы увидимся?

Я потянулся к телефону, нажал кнопку приема.

— Алло? — произнес я, прижимая трубку к уху.

В ответ раздался треск, шипение и обрывки фраз, словно звонили из эпицентра урагана.

— Гро… ов! — голос Алисы прорывался сквозь помехи, искаженный, взволнованный.

— Да, говори, связь плохая, — громко сказал я, пытаясь поймать волну. — Что стряслось?

— … ам…а…роне… журналисты! — выкрикнула она.

Я нахмурился.

— Что? — переспросил я, не веря своим ушам. — Какие еще журналисты? О чем ты? Алиса! Алло! Алло?!

— … толпа… не вый… ти… — прорвалось сквозь треск, и связь оборвалась окончательно.