Чтение онлайн

Явившись в приемную, Мирон Иванович застыл от изумления. Здесь прогуливались около десятка мужчин и женщин: военный инженер и колхозник, рабочий и седовласый ученый, моряк, «пожилая учительница». На груди у всех сияли золотые медали «Серп и Молот», двух размеров: у некоторых — запроектированной величины, а у некоторых — чуть больше. Мирон Иванович тихо спросил у Поскребышева, помощника Сталина, почему здесь Герои Социалистического Труда, когда звания такого еще нет. «Это не Герои — это артисты, — улыбнулся Поскребышев. — Товарищ Сталин хочет посмотреть на модели наград». В это время звякнул сигнал одного из телефонов. Поскребышев прошел к Сталину и, быстро вернувшись, пригласил Мирона Ивановича войти. Сталин поздоровался с ним и весьма хмуро сказал: «Сейчас мы посмотрим на ваши звезды», — и попросил пригласить артистов.

Тепло поздоровавшись с вошедшими, Сталин сказал им, что до утверждения новых знаков отличия они с архитектором хотят посмотреть, как это будет выглядеть на реальных людях. После этого он довольно долго и молча разглядывал каждого в отдельности и те живописные группы, которые образовали артисты, подходил ближе, отходил в глубь кабинета и, внезапно обернувшись, снова подходил. Поблагодарив артистов, Сталин сказал, что они свободны, и, когда Мирон Иванович пошел вместе с ними к дверям, сделал знак, чтобы он задержался. Сталин молча ходил по кабинету. Мирон Иванович стоял в ожидании… «Ваш размер правильный», — только и сказал Сталин, поблагодарив Мирона Ивановича, и стал прощаться с ним.

Медаль Золотая Звезда была учреждена Президиумом Верховного Совета СССР 1 августа 1939 года, Золотая медаль «Серп и Молот» — 22 мая 1940 года.

Знаменательным событием в творчестве Мержанова является проектирование и строительство зала заседания Верховного Совета СССР. Вот что рассказывает об этом в статье «Архитектурные пристрастия вождя» Борис Миронович:

«Однажды он (Сталин. — А. А.) прямо поручил отцу дать свои соображения по использованию для этих целей Большого Кремлевского дворца и был недоволен, когда Мирон Иванович назвал ему несколько более удобных залов в Москве. „Наш парламент должен заседать в Кремле“, — сухо и твердо сказал Сталин, впервые назвав так Верховный Совет.

Задача оказалась одновременно простой и сложной. В начале 30-х годов архитектор Иванов-Шиц уже сделал перепланировку ряда помещений второго этажа Кремлевского дворца, и поэтому вопрос стоял не о проекте интерьеров, а лишь о приспособлении помещения под новые нужды. Но вот об этих новых нуждах, о „технологии“ нового высшего органа власти никто не хотел говорить, намекая на то, что лишь товарищ Сталин, автор Конституции, может знать это. Сделав эскизный проект, Мирон Иванович попросил встречи со Сталиным, который очень быстро его принял и уделил рассмотрению проекта рекордное время — полтора часа. Отец имел возможность задать множество вопросов, нужных для дальнейшей разработки проекта. Сталин в свою очередь очень пристрастно расспрашивал практически обо всем. Одобрив основное цветовое сочетание мебели в зале и президиуме (полированный орех и зеленый сафьян), Стешин сказал, что обивку надо делать из дерматина, а не из натуральной кожи. Отец ответил, что наш дерматин для этого не годится, а американский стоит дороже, чем русский сафьян. „Не в деньгах дело, — сказал Сталин, — это первый в истории рабоче-крестьянский парламент. Надо делать из хорошего дерматина“.

В дальнейшем Мирон Иванович убедился, что всем этим на первый взгляд мелким вопросам, касающимся его „детища“ — Верховного Совета, Сталин придает очень большое значение. Была ли это „игра“ в политику или глубокая вера в истинность всего происходящего — отец так и не понял до конца своих дней.

Начались горячие дни перед сдачей объекта — здесь в назначенное время должна была открыться первая сессия. Сталин ежедневно приходил в зал один или, чаще всего, в сопровождении членов Политбюро, которые, как правило, лишь слушали и не только не высказывали замечаний, но даже не задавали вопросов. Зато Сталин очень много спрашивал, рассматривая образцы мебели, знакомился с фрагментами интерьера. Когда привезли модель секции стола президиума, Сталин очень долго „изучал“ его: садился, вставал, откидывался на спинку, вдруг обнаружив под пюпитром емкость для папки, просиял и сказал: „Спасибо, Мержанов! А то так надоело государственные дела под ж… держать!“ Отец уже давно заметил, что Сталин, обычно садясь в президиум, вынужден был класть бумаги на сиденье своего стула.

Незадолго до завершения работ Сталин увидел на главной трибуне большой, вырезанный из дерева герб СССР и спросил, почему герб не бронзовый. Мирон Иванович ответил, что, как он считает, бруталистическая резьба по дереву на фоне гладкой плоскости полированного ореха трибуны здесь более уместна. Сталин сказал, что бронза, по его мнению, здесь будет смотреться лучше. Не искушенный в придворном этикете, Мирон Иванович снова стал горячо и подробно отстаивать резьбу по дереву, но, взглянув в это время на членов Политбюро, осекся: все они смотрели на него с нескрываемой жалостью, понимая, чем должен кончиться для него этот спор. Понял это и Сталин, который шуткой высказал свое отношение к такому неслыханному своевольству архитектора. Обратившись к членам Политбюро, Сталин насмешливо сказал: „Что я могу сделать? Раз Мержанов мне приказывает деревянный герб, пусть будет деревянный“».

К этому довоенному периоду времени относится и около полусотни построенных Мержановым на Кавказе дач для членов правительства. Обычно именитые заказчики перед проектированием особых пожеланий архитектору не высказывали. Лишь Семен Михайлович Буденный удивил своей просьбой: он захотел, чтобы один оконный проем был ниже других. Заметив недоумение архитектора, пояснил: близ дачи может сложиться опасная обстановка, и ему необходимо будет спешно вскочить на оседланного коня, стоящего тут же, под окном, на привязи, и ускакать, чтобы принять соответствующие меры. «Но в любой ситуации мы одержим победу!» — подчеркнул Буденный.

Мирон Иванович долго размышлял над странной прихотью военачальника. Военная опасность ему не угрожала, нападение преступников невозможно: дача прекрасно охраняется, оставалось одно — Буденный предусматривал меры безопасности на случай своего внезапного ареста, ибо немало уже его соратников находилось в апартаментах НКВД. И эта предусмотрительность не показалась тонкому психологу Мержанову лишней, поскольку она была вызвана не мнительностью опытного военачальника, а его житейской мудростью. Буденный, конечно, знал, что в народе его авторитет, героя гражданской войны, высок, в стране о нем с искренним желанием и любовью слагают песни и молодежь охотно поет:

Среди зноя и пыли

Мы с Буденным ходили

На рысях на большие дела.

По курганам горбатым,

По речным перекатам

Наша громкая слава прошла.

Но слава Блюхера была не меньше, однако он, первый кавалер высшей в то время правительственной награды — ордена «Боевого Красного Знамени» был лишен жизни как «враг народа». Один за другим на Лубянке исчезали и друзья самого Буденного, в число «врагов народа» попал и автор сборника рассказов «Конармия» И. М. Бабель, прославивший героизм буденновцев. Мержанов заключил, что, говоря «В любой ситуации мы одержим победу», Буденный убеждал себя: его план обязательно удастся, он увернется от ареста и сможет, если не лично, то письменно обратиться к Сталину с уверением в своей преданности советскому государству и народу.

Мержанов разгадал, что прославленный старый военачальник не был уверен в незыблемости своего положения. Разными людьми наблюдалось и позднее, что в правительстве не раз умалялись его заслуги, проявлялось недовольство им. Автор настоящего повествования был свидетелем странного события, главным участником которого был Буденный в Рязани. Случилось оно через четыре года после смерти Сталина. Буденный прибыл в Рязань скорым поездом в прицепленном к нему вагоне-салоне с гаражом. И был радушно встречен железнодорожниками, общественностью города и руководством области. Целью его приезда была проверка дел на конезаводах области. Не одним белоснежным платком прошелся он по крупам выхоленных лошадей. Толк в них он знал. Визит оказался недолгим. В знак особой почтительности к высокому гостю железнодорожники, руководители области решили отправить его, не дожидаясь проходящего поезда, а снабдив его вагон локомотивом, благо и путь в это время был свободен и локомотив имелся. Тепло проводили гостя, и он, довольный приемом, отбыл. Но поезд успел пройти только семь километров до маленькой станции Дягилево. В диспетчерской отделения железной дороги было получено распоряжение Хрущева, тогдашнего главы государства и генерального секретаря КПСС, вернуть вагон и прицепить его к ближайшему следующему на Москву поезду. Этот ближайший должен был прибыть в Рязань только через два часа. Железнодорожники были смущены и не могли найти объяснения странной ситуации. А Буденный проявил характер, приказал на станции Дягилево выгрузить из вагона свой автомобиль и отправился на нем в Москву. Как в столице разворачивалось дальше это событие и зачем надо было унижать народного героя, в Рязани не узнали, зато некоторые рязанцы стали свидетелями того, как он был отомщен.

Через два года, когда Рязанская область была в зените славы, достигнув высочайших показателей в стране по производству молока и мяса, в город прибыл в отдельном поезде Никита Сергеевич Хрущев. Горожане с цветами, знаменами, транспарантами восторженно приветствовали его: он так демократично, так смело в открытой машине проезжал по городу. Но в Рязани не загостился, прожил три дня и без всяких почестей покинул ее. Его сопровождали только примерно десяток руководителей области и города и две случайно встретившихся на пути к станции доярки с пустыми подойниками. А уезжал, убегал он с той самой крохотной станции Дягилево, с которой вернул Буденного. Поспешный без почестей отъезд, видимо, был вызван тем, что генсек «прозрел», наконец, понял, какой катастрофой обернется для области, для страны его требование «догнать и перегнать Америку» по мясу, что значат пресловутые рязанские три плана.