Чтение онлайн

Судьба давала ему шанс реализовать наконец творческие возможности, наверстать в какой-то мере упущенное. Он не должен был упустить этот шанс…

Мержанов не видел участка, отведенного под строительство санатория МГБ, однако представил его почему-то продолжением божественной «Кавказкой Ривьеры», где к нему приходило когда-то творческое вдохновение, и с ужасом вообразил, что после его отказа там может появиться уродливое нагромождение безобразных построек. И воображение художника окончательно определило его решение: «Буду проектировать и строить».

Абакумов достиг своей цели. Но, опасаясь все-таки отказа архитектора, он скрыл, что Елизавета Эммануиловна умерла в лагере под Карагандой два года назад.

Впрочем, для отказа у Мержанова были и другие веские основания. Он не раз задавал себе вопрос: знал ли Сталин о его аресте? И утешал себя ответом: не знал. Сталин запомнился ему по встречам в Кремле и под Мацестой приветливым человеком. Разговаривая с грузинским акцентом, он превосходно владел русским языком. Мысли выражал просто, четко, словно диктовал для записи. Всегда внимательно, терпеливо выслушивал собеседника, задавал обдуманные вопросы. Во время беседы вождь пребывал в состоянии внешнего покоя, попыхивал трубкой. Но стоило ему принять решение, он вставал из-за стола, а если разговаривал стоя, начинал переминаться с ноги на ногу, невольно проявляя нетерпение. Когда начинался осмотр дач, Сталин шагал с такой быстротой, словно пытался оторваться от сопровождающих. Удовлетворенный работой, он благодарил архитектора.

«Нет, Сталин мне не враг, — убеждал себя Мержанов. — Очевидный личный враг — это Берия. У него был повод для сведения со мной счетов».

Он вспомнил красивую женщину, которой был сильно увлечен одно время. Женщина обладала какой-то необъяснимой притягательностью. Ромен Роллан, гостивший у ее свекра, известного писателя, охарактеризовал ее так в своем дневнике: «…очень красива, весела, проста и прелестна». Качества, в общем-то, встречающиеся у женщин довольно часто. Но у нее они имели особую, магическую, роковую силу. Из-за любви к ней потерял голову Генрих Ягода — «карающий меч революции», одно имя которого приводило людей в ужас. Не устоял перед ее обольстительной женственностью Алексей Толстой и вел себя, как влюбленный мальчишка. Ради нее оставил семью ученый-филолог директор Института мировой литературы академик Луппол. Вместе с ней последним предвоенным летом отправился отдыхать на Кавказ, и был там арестован. Арестовали и пользующегося после него благосклонностью этой необыкновенной женщины Мержанова.

Он вспомнил, как однажды она кокетничала с ним, явно добиваясь его внимания, а Берия через пенсне сверлил его злобными глазами. Вспомнил, как друзья предупреждали его о грозящей опасности, намекали, что к ней неравнодушен не только Берия… Он сожалел теперь, что ослушался добрых советов.

Скорее всего, Мержанов заблуждался на счет неосведомленности Сталина. Думаю, Сталин знал о его осуждении. Не мог он не вспомнить о нем в 1948 году, когда на построенной Мержановым Ближней даче в Кунцеве был возведен второй этаж и частично изменена планировка, или в 1949–1951 годах, когда делалась пристройка к даче под Мацестой. Возможно, узнав, что архитектор находится в заключении, потребовал объяснений от Абакумова и Берии, возможно, даже усомнился в его виновности. Наверное, тогда, проявив изворотливость, Берия дал команду изготовить вопиющую фальшивку о попытке Елизаветы Эммануиловны привлечь своего сына к выполнению ее враждебного замысла. Жертва фальсификации — восемнадцатилетний Борис Мержанов был арестован в конце апреля 1948 года. Берия за спиной Абакумова через своих людей «провел следствие», а когда тот стал сам политическим узником Матросской тишины, протащил дело на особое совещание, которое в сентябре 1951 года вынесло решение: «Мержанова Бориса Мироновича, 1929 года рождения, армянина, уроженца Кисловодска, бывшего члена ВЛКСМ, как социально опасный элемент, заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на пять лет…». Берия, вероятно, и убедил Сталина о враждебности к ним Мержановых, и тот изменил к архитектору свое отношение.

«А уж когда отца „убеждали факты“, что ранее хорошо известный ему человек, оказывается, дурной, тут с ним происходила какая-то психологическая метаморфоза, — объясняет Светлана Аллилуева. — Быть может, в глубине души он и сомневался в этом, и страдал, и думал… Но он был подвластен железной догматической логике: сказав А, надо сказать Б, В и все остальное. Согласившись однажды, что N — враг, уже дальше необходимо было признать, что так это и есть; дальше уже все факты складывались сами собой только в подтверждение этого… Вернуться назад и снова поверить, что N не враг, а честный человек, было для него психологически невозможно. Прошлое исчезало для него — в этом и была вся неумолимость и вся жестокость его натуры.

…Удивительно, до чего отец был беспомощен перед махинациями Берии. Достаточно было принести бумаги, протоколы, где N „признавал“ свою вину, или другие „признавали“ ее за него».

Но подобная цепочка предположений не пришла в голову Мержанову, и он поехал в Сочи уверенный в том, что Сталин в тяжелые военные и послевоенные годы просто не имел времени и повода о нем вспомнить.

Чем глубже раскрывалась судьба Мержанова, тем тяжелее становилось у меня на сердце. Как объяснение трагичности его жизни приходило на ум заключение, что архитектура — вообще особо опасная профессия и крупные архитекторы во все времена подвергались карам, если не своих правителей, то враждующих стран, оказывались в тюрьмах. В подтверждение этой мысли память высветлила судьбу другого талантливого архитектора, современника Мержанова и тоже любимца вождя… Гитлера — Альберта Шпеера. Как и Мержанов, он воздвиг немало монументальных сооружений, в числе которых новая имперская канцелярия в Берлине, тоже был лауреатом международной премии Гран-при. Под покровительством Сталина Мержанов стал главным архитектором страны, а Гитлер вознес Шпеера на должность главного уполномоченного фюрера по строительству. На этом, пожалуй, сходство в судьбах архитекторов прерывается. Когда милости вождя для Мержанова кончились, и «архитектор Сталина» был «награжден» десятью годами лишения свободы, любимец Гитлера занимал уже ответственный пост министра вооружения и боеприпасов и развил на нем кипучую деятельность. Миллионам граждан Западной Европы и Советского Союза, в том числе и военнопленным, недавний создатель красоты ввел каторжный труд на военных заводах. И до последних дней фюрера оставаясь его любимцев, тюрьмы все-таки не избежал. В 1946 году Международным трибуналом в Нюрнберге Шпреер был приговорен к двадцати годам заключения. Однако заключение он, как и другие военные преступники, отбывал в невиданном для заключенного Мержанова комфорте, исключая те условия, что были созданы последнему для работы над проектом санатория имени Дзержинского.

Об условиях, в которых отбывал наказание Шпеер, я знаю не понаслышке: как офицер Советской контрольной комиссии в Германии посещал межсоюзную тюрьму Шпандау в английском секторе оккупации Берлина. Шпеер и другие нацистские преступники находились в одиночных камерах с необходимым санитарным оборудованием, кроватями с чистым постельным бельем, письменным столом с канцелярскими принадлежностями, имели шахматы и книги из большой тюремной библиотеки.

Баландой там и не пахло. Норма питания заранее была определена союзниками. Кроме положенного продовольствия, подавались деликатесы по праздникам, а Рождество не обходилось без порции индейки.

Еженедельно заключенные проходили медосмотры, взвешивались. В случае необходимости делались и операции. Одиночные камеры не являлись полной изоляцией заключенных. Они общались друг с другом в бане, в прачечной, на прогулках в малом дворе, где приемник Гитлера адмирал Карл Дениц делал сложный комплекс гимнастических упражнений и бегал. Подолгу могли общаться заключенные и на большом дворе, где усердно и любовно выращивали фруктовый сад.

Дениц написал в камере большую книгу «Десять лет и двадцать дней», а Альберт Шпеер — «Воспоминания», которые после его освобождения были изданы в Советском Союзе на русском языке.

Что существуют такие условия наказания, Мержанов не мог и предположить.

Впервые за долгие годы Мержанов ехал не в зековском вагоне с зарешеченными окнами и конвоирами МВД, а в купейном. И теперь с ним были конвоиры, но из охраны МГБ и не с карабинами, а с пистолетами в спецкабурах под пиджаками. Пассажирам-попутчикам они представились мастерами стройки в Сочи. Осужденный же обрел свою профессию и, как прежде, дал подписку о неразглашении назначения чертежей, объектов гражданской обороны. Выглядел он вполне респектабельно: в ладно сшитом сером костюме, красивой сорочке, хороших ботинках. У него и его сопровождающих были новые модные портфели и чемоданы с одеждой, с принадлежностями для рисования и черчения. В общем, легенда спецслужбы, нужная для выполнения секретного задания, ни у кого из случайных попутчиков архитектора не вызвала сомнения.

Обдумывая в Москве проект санатория, Мержанов решил разрабатывать его по типу военной здравницы, имеющей элементы конструктивизма и находящейся в гармонии с растительной средой и чарующим Черным морем.

Конструктивизм еще не изжил себя и не лишился своих приверженцев. Интересно, что относящийся к нему вначале с предубеждением знаменитый французский зодчий Ле Корбюзье после знакомства в Москве с работами русских мастеров, выполненными в этом стиле, изменил к нему отношение. «Конструктивизм, самое название которого выражает революционный настрой, в действительности несет в себе напряженный лиризм, способный вырваться за собственные пределы и раскрыть пламенную восторженность этих людей перед будущим», — писал он и в духе «пламенной восторженности», спроектировал, работая в Москве, дом Центрсоюза, который позднее получил неофициальное название «Дом Корбюзье». Но подобное здание едва ли было бы уместным в зеленом мире сочинских субтропиков. И чем ближе подъезжал Мержанов к Сочи, тем больше сомневался в своем решении: возникавшие в памяти прекрасные творения Джакомо Кваренги заслоняли собой архитектурные новации последних лет.

Начиная от Туапсе, он не отрывался от окна: море не отпускало его. Поезд шел вдоль кромки берега. В это раннее прохладное утро пляжи были безлюдны. Лишь важные чайки неторопливо вышагивали по влажному песку, да лениво накатывали на него волны прибоя. Однообразный, казалось бы, пейзаж, но, тем не менее, благодаря ему Мержанов впервые за время своей несвободы ощутил единение с природой, хотя и пребывал в замкнутом, охраняемом пространстве купе. Он не выходил в коридор, чтобы не тревожить своих конвоиров, а, если бы вышел, то увидел бы в окно горы, любимые горы Кавказа.