Чтение онлайн

— Уверена, ты этого не сделаешь, — сказала она. — Просто прочти его так, как если бы ты написал его. В этом весь фокус.

Данте кивнул. Он уставился на надпись и начал читать. Мягкий и уверенный голос заполнил пустую галерею:

Это не картина. И это не стихотворение. Это не океан. И это не небо. Словам не место на картине. Слова учителя рисования, который сказал мне, что я никогда не стану художником. Стихам не место на картине. И я не принадлежу этому миру. Это не картина. И это не мой глаз плачет по ночам о возлюбленном, которого я никогда не знал. Это не о моей боли и не об одиночестве ночей, которые я пережил в одиночестве своей собственной тюрьмы.

Я слепну, и скоро больше не смогу видеть. Но то, что я видел и что чувствовал, никогда не имело значения, и глаз, который смотрит на тебя, исчезнет. Мои глаза, мои стихи и моё искусство не имеют значения. По крайней мере, в мире, где ничто не может иметь значения.

Моя мать учила меня, что любовь — это единственное, что имеет значение, и её любовь живёт в моём сердце, и это не то, что можно купить или продать, и она здесь, в этой картине и в этом стихотворении, и именно поэтому то, что мы называем искусством, имеет значение.

Мужчина, который любит другого мужчину, не имеет значения, потому что он не мужчина. И его картины, и его стихи, и всё, что он думает, или говорит, или чувствует, не имеют значения. Это то, во что верят люди. Но это ложь, и я не верю в неё. Итак, я стал художником и поэтом, чтобы я мог рисовать и писать о вещах, которые имеют значение. Даже если они имеют значение только для меня. И это единственное, что имеет значение.

Я увидел тихие слёзы, текущие по лицу Эммы, и подумал о слове — достойная. Это было единственным словом, которое я мог подобрать, чтобы описать её. Мать была такой же на похоронах тёти Офелии. Эмма посмотрела на Данте и тихо сказала:

— Ты читаешь как поэт. Это было прекрасно.

Данте улыбнулся.

— Ну, возможно, не так прекрасно, как твой сын.

Данте — он всегда знал, что сказать.

И она сидела там, просто сидела, потому что ей больше нечего было сказать. И мы с Данте стояли там, просто стояли, потому что нам больше нечего было сказать. И, казалось, в этой маленькой галерее царил какой-то покой, окруженный работами человека, который был мёртв и которого мы не знали, а также окружённый материнской любовью. Я никогда раньше не думал об этих вещах, и теперь, когда я думал о них, я не знал, если мне нравилось думать о том, как сильно матери любят, потому что знать это было больно. И я не хотел жить с болью. Но это было намного лучше, чем ненависть к себе, которая была просто глупым способом жить.

Я улыбнулся Эмме. И она улыбнулась в ответ. Данте прислонился ко мне, и я позволил ему сделать это. Тишина в комнате была почти как песня. И Эмма, и Данте, и я, мы пели песню тишины. Иногда тишина была единственной песней, которую стоило петь.

В вашей жизни есть моменты, которые вы всегда будете помнить. Голос матери в голове. Я был счастлив, что её голос жил внутри меня. Я знал, что всегда буду помнить этот момент и эту женщину по имени Эмма, которую я знал и не знал. Но я знал одно: она была человеком, который имел значение. И это было всё, что мне нужно было знать.

Забавно, я никогда не обращал особого внимания на взрослых, потому что, ну, потому что я просто не думал о них и о том факте, что у них была такая же жизнь, как у меня. Наверное, я просто думал, что они здесь главные и им нравится указывать тебе, что делать. На самом деле я не думал ни о чём, кроме того, что чувствовал. Чёрт, я жил в довольно маленьком грёбаном мире.

И этот мир, в котором я жил сейчас, был сложным и сбивающим с толку. Мне было немного больно знать, что другим людям тоже больно. Взрослые. Им больно. И это было хорошо — знать это. Это был лучший мир, в котором я жил сейчас. Это было лучше. Теперь мне было лучше. Это было так, как будто я был болен и выздоравливал после болезни. Но, возможно, это было неправдой. Я просто был глупым ребёнком. И эгоистичным.

Может быть, это и есть то, что значит быть мужчиной. Ладно, так что, возможно, я ещё не был мужчиной. Но, может быть, я был уже ближе к тому, чтобы им быть.

Я больше не был мальчиком, это точно.

Я ЕХАЛ ПО лесной тропинке в поисках места для лагеря. Данте был погружён в свои мысли. В любом случае, я не очень полагался на него. На дороге была развилка, которая вела к небольшой поляне. Она была идеальной. Из-за теней казалось, что уже поздно. Но я знал, что у нас не так много времени, прежде чем действительно стемнеет.

— Давай приступим к работе.

— Просто скажи мне, что делать.

— Впервые такое слышу от тебя.

Мы ухмыльнулись друг другу.

Там, где был последний костёр, по кругу лежали камни. Мы достали журналы, захваченные мною из дома. Я положил несколько поленьев туда, где ещё оставалось немного золы, и где лежало наполовину сгоревшее потушенное полено. Потом принёс жестяное ведро, наполненное ветками и растопкой.

— Как получилось, что ты принёс всё это из дома, когда мы могли бы собрать всё это здесь?

Я схватил немного земли и сжал её в кулаке.

— Всё сырое. Папа сказал, что мы должны быть подготовленными. Потому что никогда не знаешь наверняка, — я улыбнулся и бросил пригоршню грязи так, что она попала Данте прямо в грудь.

— Эй! — но Данте не уступил мне, поэтому мы играли в снежки из влажной почвы и бегали вокруг пикапа, пока, наконец, не устали.

— Нам не потребовалось много времени, чтобы испачкаться, верно?

Я пожал плечами.

— Мы приехали веселиться.

Данте смахнул немного земли с моего лица. Затем потянулся и поцеловал меня.

Мы стояли там и долго целовались. Я почувствовал, как всё моё тело дрожит. Я притянул его ближе, и мы продолжали целоваться. Наконец, я сказал:

— Нам нужно закончить разбивать лагерь. Пока не стемнело.

Данте наклонил голову и стукнул меня по плечу. Мы оба смотрели на собирающиеся тучи и прислушивались к отдалённым раскатам грома.

— Давай приступим к делу.

Вот оно, то чувство энтузиазма, которое всегда присутствовало в его голосе. Но было в нём что-то ещё. Что-то настойчивое и живое.

Мы сидели вокруг костра. Мы были в пальто, и холодный бриз грозил перерасти в порывистый ветер.

— Похоже, собирается шторм, — сказал Данте. — Думаешь, палатка выдержит?

Я кивнул.

— О, Данте, ты недоверчивый. Она выдержит.

— У меня есть сюрприз.

— Сюрприз?

Он пошёл в палатку и вернулся с бутылкой ликёра в руках. Он улыбался и выглядел очень довольным собой.

— Я украл это из винного шкафа отца.

— Ты сумасшедший мальчишка. Сумасшедший, безумный мальчишка.