Чтение онлайн

Вообще, для официально одинокой – то есть сильной и независимой – женщины она вела себя, как по мне, слишком уж нетипично. Не то чтобы я считала, будто в её ситуации нужно надеть кружевной чепец и смириться, но то явное удовольствие, с которым тётя Агата делала макияж по утрам, пользовалась нишевой парфюмерией или носила чулки словно не для кого-то, а исключительно для себя, несколько меня обескураживало.

Чулки! В деревне! Сегодня утром я развешивала постиранное бельё на верёвках в саду и даже засмотрелась на то, как тётушкины чулки развевались на ветру на фоне просыпающегося леса, – это казалось чем-то странным, из ряда вон выходящим, но невероятно красивым. И вдруг именно тут – уместным.

А вот сейчас тётя отточенными движениями красила ногти, но это ещё можно было объяснить её грандиозными планами на вечер – в театр с ночёвкой. Именно так,с ночёвкой: тётушка ссылалась на то, что спектакль закончится поздно, возвращаться из города будет несподручно, но я покивала и нарисовала на зеркале жирную красную черту.

– Ещё чаю? – спросила тётя Агата.

– Нет, спасибо… Ой! Ай!

На мою сгорбленную спину лихо запрыгнула кошка и радостно впилась в кожу когтями.

– Кто ты, стокилограммовый мохнатый монстр? – взвыла я.

– Это Ада, – проинформировала тётушка, мельком глянув на заложенный нами фундамент для пирамиды бременских музыкантов, и вернулась к маникюру.

– Она страшная и чёрная, да?

– Ты считаешь меня такой предсказуемой, утёнок? – усмехнулась тётя. – Она шпротная.

– Вот и шпротиков захотелось… – вздохнула я.

Сегодня я проснулась рано, хотя снова долго крутилась в постели под гнётом тяжких дум, пытаясь каким-то образом соединить нынешнюю себя, нынешнего Илью и давно исчезнувшие из моей жизни краски. Но то, что когда-то казалось таким привычным и обыденным, вдруг стало пугающим, и я тёрла лицо руками и печально вздыхала, сто тысяч раз пожалев о том, что согласилась на эту авантюру. Что вообще приехала. А среди ночи я прокралась на кухню, съела полведёрка мороженого, дала облизать ложку ближайшей кошке и решила, что если я могу хоть как-то помочь Илье – пусть даже покрасить стены, это же всего лишь стены, – я обязана это сделать. А там, глядишь, выйдет и так, что помогу и самой себе.

На решётке остывало печенье из овсянки и говяжьей печени, которое я под чутким руководством интернета испекла с утра. Я хотела сделать его в форме косточек, но у тёти не нашлось подходящей формочки, поэтому вкусняшки для Тузика получились в виде сердечек. Ещё я надела крайне непрактичный, но очень удобный белый джинсовый комбинезон, стащила у тётушки шёлковую косынку и повязала на голове так, чтобы легкомысленные концы торчали прямо на макушке. И как-то вся эта подготовка меня окончательно расслабила и успокоила, я даже начала предвкушать. Вот только стрелки часов упрямо не желали подбираться к восьми.

– Думаешь, ещё не пора? – спросила я у тёти Агаты. – Я в книжках читала, что в деревнях жизнь начинается рано. Ну, там, коров подоить, поросям дать…

– У нас нет коров и поросей, только олени и кабаны.

– И где-то бродит одинокий голодный волк…

– Господи, да иди уже! – не выдержала она. – Себя изводишь, а заодно и меня.

Этого было достаточно: я немилосердно сбросила мурчащую Аду с плеч, собрала печенье в контейнер, схватила холщовую сумку с набором для колеровки, подготовленный тётей свёрток с обещанными бутербродами – и меня даже не очень расстраивало, что желанной колбаски там снова не было, – и помчалась к выходу.

– Мирусь, ключи возьми! – крикнула тётушка вслед. – Вдруг разминёмся.

Непрогретый утренний воздух бодрил, и предплечья тут же покрылись гусиной кожей. Спорые шаги по асфальту отдавались эхом на пустынных улицах, но вскоре я нырнула в лес, на тропу, которая, петляя между соснами, вывела меня к дыре в заборе. Я легонько дёрнула за доски, на удачу, но они по-прежнему были крепко прибиты, поэтому я пробралась сквозь буреломы к калитке, перегнулась через неё, подняла защёлку и зашла во двор.

С моего прошлого визита он как будто немного изменился. Наваленные тут и там сухие ветки были аккуратно сложены в углу. У крыльца – большой короб с инструментами и свежий брус, купленный вчера в магазине. У стены – две металлические миски, одна с прозрачной водой; я не заметила их ночью, а теперь они будто вдыхали в этот замкнутый мирок на лесной опушке жизнь. И вообще, казалось, что двор тщательно подмели, а траву позеленили, покрыли муравой. Хотя, возможно, это просто моё сегодняшнее настроение преломляло действительность.

Я достала из сумки контейнер с печеньками и тихонько поцокала языком, призывая Тузика, но ни один большой лохматый зверь так и не объявился, поэтому я перешагнула через сломанную ступеньку, поправила пальцами чёлку и благовоспитанно постучала в дверь.

Её мне открыла Светка.

Изумлённо распахнула глаза, тут же сощурилась, нахмурилась, недовольно дёрнула кончиком носа, а потом ухмыльнулась и застегнула верхнюю пуговку на ярко-красном платье.

От Светки пахло цветочной туалетной водой и ещё немного тем запахом, который сложно с чем-то спутать.

– Где Илья? – тихо спросила я.

– Ильюша в душе, – почти пропела Светка.

В глубине дома хлопнула дверь, пару раз скрипнули половицы, и из полутёмного коридора неспешными шагами вышел Илья. Он вытирал волосы полотенцем, тонкая футболка с длинными рукавами прилипла к влажному телу, вся вокруг него перекрутилась. Шмыгнул носом, опустил руки, поднял глаза. И в его взгляде я так ясно увидела, что…

Да какая, к чёрту, разница, если моё сердце уже минуту не билось.

Падать можно по-разному. Можно сорваться с обрыва или подоконника двадцать шестого этажа и испытать восемь секунд первородного страха или истого блаженства, пока сознание не поглотит чернота. Можно кубарем свалиться с высокой лестницы, прощупав рёбрами острый угол каждой ступени, услышать, как ломаются собственные кости и рвутся нервы. А можно получить едва уловимый толчок в спину и максимум упасть на колени да ободрать ладони – ерунда, ничего особенного, никаких рассыпавшихся осколками надежд и раздробленных жизней. Разве что случайно загнанный под коленную чашечку камушек, от которого болит так, что лучше бы сорваться с обрыва.

Это не то, что ты подумала.Самая классическая и отвратительная в своей лжи фраза, которую вдруг так захотелось услышать. И поверить, без оглядки поверить, что красноватый след на узком Светкином плече не от пальцев, которые крепко сжимали. А наливающаяся лиловым вульгарная метка на шее Ильи совсем не от захваченных бездумной страстью губ.

Справляться с переживаниями тоже можно по-разному. Можно мирно заедать стресс мороженым и гладить котиков, а можно последовать наказу тёти Агаты и полночи со всей тщательностью грунтовать стены. До кровавых засосов.

Мне хотелось уйти. Инфантильно выкрикнуть что-нибудь грубое, ударить, разбить. Но по мере того, как сердце восстанавливало ритм, я понимала, что на сцену ревности у меня не было ни малейшего права. И права отступать тоже не было. Пусть больно, обидно и незаслуженно.

Я медленно подошла к Илье и сунула ему в руки контейнер с печеньем.

– Ну как, хорошо грунтовалось? – спросила я тихо, ровно и безэмоционально.

Ответа дожидаться не стала – вернулась к двери, подхватила ведро с краской и вышла на крыльцо.