Июнь, а погляди: уже весна.И тундра – коридор ночной больницы —не понимает, в чем ее вина,глядит в себя – глядит, не наглядитсяна солнце в тальниковых прутьях сна,на доски тротуара, на обрывы.Цветной слюдой зажгутся в три утравода и твердь бездомно, прихотливо,а что до смерти – нет ее, сестра.Себя в воде разглядывают ивы,чернилами Татьяны пахнет лед,и все переливается, плыветв твоих виденьях, ветреная дива,и залит светом лестничный пролет.
Зауралье
Пышма – так называлась та река.Там утром утонувшего искали:икона доплыла до островка,где вечерами снег березнякабелей ростков картофеля в подвале.Я думаю, нашли его едва ли,и вижу лодку – ту, что прозеваливлюбленные, уснув наверняка,а после – Лукича на пьедестале,лачуги в иван-чае, а в водецерквушки отражаются руиныи есть в них что-то птичье, как везде.Но что забыл я в этом городкена кой мне ляд плетеные корзиныс бельем и днища в иле и пескеи те мостки, те голые равнины?И кто там утонул и почему?В каком году? И сколько утонуло?Зачем мне вспоминать, что ту Пышмусто лет, считай, как тиной затянуло?Гуляет ветерок в березнякеи облака без видимой причиныво сне летят куда-то налегке,ракушечник блестит себе из тиныи уплывает лодка по реке.
Екклесиаст
Застрять из-за тумана в глухоманив семнадцать лет и кануть в том тумане,для очерка предмета не найдя:ну, осень, ну, туман, ну, дробь дождя,ну, школьница маячит на причале —сюжет, как рифма «дали» и «печали»,ненов. Но все сказал Екклесиасто новизне и что она нам даст?…Взрослеть, морозя сопли на Ямале,грызть яблоки и лаек целовать,вздыхать о том, как все тебя досталии плыть, и никуда не уплывать,гадать, была права ли, не права ли,на танцах отказав призывнику…По сходням каблучки ее стучалии помню Обь, острожную тоску,закатов вымерзающих скрижалии то, что теплоход последний ждали,как ждут последний праздник на веку,но молоком затягивало далии зренье привыкало к молоку.Еще припоминаю, цвел миндаль ион цвел напрасно, надо полагать,но драгоценны мелкие детали:та, под дождем, струящаяся гатьи снег в луче, прожектор теплохода,конвойные и те, кого везликуда-то сквозь туман, где ни земли,ни звезд над ней. И жаль того урода,те гаснущие доски-горбыли.И кто в глазах удержит эту воду?Опомнишься – ан некого винить.Снег обещает вечную свободу,но ничего не может изменить.
Овидия упряжкой лебединойв какой-то лимб, в какой-то ветхий зев,Верлена ли снежинками над глинойсквозь местной вьюги варварский распев,но сколько лилий нежной Прозерпине…Давно забыл ты ветреницу ту,давно зима в твоем посмертном Риме,и снег роится клетками твоими,витает, угасает налету.Остыла печь, в углах белеет иней,фонарь на провалившемся моступриснился – то Япония, похоже,и эти перья, перья на рогоже…Давно забыл ты ветреницу ту,но горстка огоньков пустопорожнихсквозь чью-нибудь проступит немоту.
1
Искусство любви.
Сияние и другие явления
I. Сияние
…яко земля еси и в землю отыдеши.
Бытие
И называлась та земля Ямал,но говорить я власти не имели имени ее не называл.Оленьих улиц плыл дощатый мели звездами до дна промерзших воддышала ночь, тепла нам не суля.Лучи водили вдовий хороводи не имела голоса земля.
II. Утро
Кто ты, восходящая от пустыни,как бы столбы дыма…Песня песней
Сплошных небес замерзшая водасугробы крыш, стерильные бинтыи странно узнавать в них проводаи странно сознавать, что это – ты,что как-то занесло тебя сюда,жар-птицу, в мерзлоту, что мерзлотынам не избыть, но вот заволоклорассветом полыньи, но вот свелоразрывы, вот украсили стекло,лучась и тая, льдисты сады,вот солнце, как забытое весло,торчит во льдах, не ведая беды.А впрочем, все на свете – не беда.Дымы твои прозрачны и слабы,соломенная сонная вода,оперены деревья и столбы,но нет, не улететь им никуда —им пить, как нам, окраин мерзлоту.Размоет, растекаясь, бирюзанаскальные рисунки на светуи всюду льются детские глазасквозь перья птиц замерзших налету.
III. Олени
Светлая погода приходит от севера и окрест Бога страшное великолепие.
Книга Иова
Их тропы в наших снах, твой самолет,а шли они куда после забоя,куда брели сквозь золото слепое?Вот пажити, где ягель, словно меди волен каждый пить его с любою,вот скорость набирает самолет.Олени ищут землю под собою,струясь сквозь лед.
Сны в чужом городе
1
моя ли кровь остекленеладерев ли розовых на белом?и дыма белые деревьяи солнце-жрец – священник в белом —мое разламывает телои кормит дым и кормит корнидеревьев розовых на беломогромных птиц каких-то кормитв пространстве одеревенеломи все на свете – только пищаземля летит не улетаядома на ней – кормушка птичьяи не меняется их стая
2
был я светел как пепелпепелчто летел и летелс небая пустое селенье встретилколыбель нашелполную снегабыли сорваны двери с петельколыбели белы от снегано по-прежнему день был светел:только снегни землини небая пустое селенье встретили увидел я землю сверхуколыбель моюполную снегаи олени брели из первыхдней творениядети неба
Москва
Патриаршие пруды
Все словно венчанье в разрушенной церквисо снегом сквозь купол: по кругу, по кругувсе ходим и ходим в полночной столице.Сырые сапожки твои, твои речио том и о сем и как будто «возможно»,присутствует вместо «аминь» в несуразнойтвоей болтовне на Прудах Патриарших.Пустынна Москва и лишь клюшек ударыс катка, лишь прожектора стылое око,да отблески-блестки на кроличьей шубке.
Улица ивовая
Вода, вода, бегущая с волос,и двор глядит в окно, глядит, как пес,а ты – ты с кем и где? Скажи, ведь естьтам телефон? Метро откроют в шестьи я свалю. Не жду и слез не лью.Лишь тюкает и тюкает о жестьлюб-лю-люб-лю-люб-лю-люб-лю-люб-лю-
De profundis
Весна лупила в тулумбас – трамвайный бубен,с ума сходили, помню, воробьивместо которых в замогильном Салехардепорхают пуночки, порхают и молчат.Весна бела, как куропатка в тех широтахили полярная сова: молчит и смотритв льняную синь полутатарский городок —в сырую, бледную, как немочь, синеву.Зато по осени бескрайние помойкив ромашках сплошь, и те колышутся под ветром;сентябрь – и всё в снегу: он сходит в мае,а мая не бывает вообщена родине моей. И догадало жменя с моим умом-то и талантом…Весна. И тюбики, мазилки, богомазы,как называли нас дизайнеры, а мыих циркулями, помню, называли;заглядываешь в книжный – Дилан Томас:крылатые деревья в птичьем гвалте,улитка-церковь и вихры, октябрьский ветер…Но это было позже, а тогдаоткрылось что-то в сказках Оскара Уайльдаи рифмовался с апельсином клавесин.А в восемнадцать я ушел в солдатыи мне теперь все чаще снится Севергде пил когда-то красное вино.«Баллада Редингской тюрьмы» и «De profundis»,да вранограй над берегом Полуя —сны мерзлоты, что там ворочает домами,как пьяный деревянным языком:чуть свет стучатся, спрашивают, нет лиодеколона, земляки? И всюду Севершаламовский, но лиственница, ноВерлен, не различающий, где глина,где снег на ней и тоже арестант —беспутный арестант с лицом ямщицким,косматый фавн с его дорогой в рай.Березки льются дымом сигаретным.кривым и талым, блеклым, как они,в сугробах увязают водовозки,июнь, а все пурга, пурга, пурга.Где клавесин? Где лютня? Не слыхать их.Но видишь арфу в северной березке,ее изгиб. А струны – тот, кто слышит,услышит и без них твою музыку.Изгиб, излом и красное виномеланхоличного забывшегося солнца —чернила красные для бесконечных писемБог весть кому, быть может, и тебе.
