* Примечание: Салехард был последней командировкой Павла Васильева между отсидкой в рязанской тюрьме с зимы 35-го по весну 36-го и последним арестом в феврале 37-го – сразу после выхода из парикмахерской на Арбате; первая строфа – дословное воспроизведение команды перед расстрелом «соколиков» в гараже «автобазы» в Варсонофьевском переулке.
Однажды растает на тулове снеги кто был внимателен к первым стихамсобачьими ребрами выйдет на светв одной из неведомых северных ям.Без кожи как древний, с Востока, поэт,в одной из безбрежных оттаявших ям,став шапкой татарину, выйдет на светкто был так внимателен к первым стихам.Он сверху увидит, как ребра торчатвесной, когда тает безудержно снеги некий поэт вдруг бывает зачат,чтоб в День конституции сталинской светувидеть под солнцем в созвездьи Стрельцав Обдорске – одной из неведомых ям,где, помню, мертвец, хороня мертвеца,завидуя мертвым, знал цену словам.И так себя жалко, несчастный мой Чат!Но жалко – у пчелки, а пчелок здесь нет,как нет здесь и ночи – собачьи торчатздесь ребра и пьют нескончаемый свет.
2
Черный (хант.).
Ночь
Этих морозных закатов скрижали,ягель, арктический лен, ветреница,след самолета – все канет в развалепамяти, мудрой избытком печали,если не горя. И ночь воцарится —нищенство ночи, как было в начале:пустошь, вода, неусыпная птица.
II
Натюрморт
Здесь есть у одного мальчика пять хлебов ячменных и две рыбки…
Ин. 6:9
С глазницами, изъеденными солью,висят две рыбки в сетке за окном,чешуйки света в воздухе застылии зимнее язычество рябины,и птичьей лапой телебашня замерла,продетая в кольцо «Седьмого неба».В отчестве моем голодных нет,и нынче даже голуби и галкирябину не клюют, роняя снег,волнуя невода холодных веток.Все замерло. И как произнестипомилуй мя, где в извести часыостановили стрелки на однихи тех же цифрах в желтых коридорах,где ветки, телебашни, рыбы спят,соль в пустошах глазниц и циферблатов?В отечестве моем голодных нет,и делят пустошь снега вместо хлебапророки, что не явленны на светпо крохам собирать все то же небо.Добролюбова 9/11,7 января 1988 г.
В амбулатории
Костистые рубиновые звездынад ледником кремля, что безмятеженкогда-то был, но стоит ли вниманьенам обращать на кремль – ответ известен.Вот рвут вороны ватники на гнезда,в часах песочных бьется струйка крови,поскольку время – время мерзлоты —иначе не измерить. Впрочем, времятекуче, словно дерево, а звезды…Слабеют скверы от кровопотери,вороны чучело воронье рвут на гнездаи в зыбких ветках щурится огоньотвергнутое время знаменуяи пробегая рукопись твою.
Джотто
Не знаю, был он сладок или едок —тот дым, что оставлял нам напоследокодин межзвездный холод колокольный:шесты и факела, мечи и колья,Иуда, что пришел для поцелуя…Молчи. И не рифмуй напропалую —постой в своем отечестве пропащеми посмотри: в промозглом этом скверетак голо, что едва ли не обрящемгармонию какую-то по меребеспомощности и кровопотерив норе своей, в Платоновой пещере —в волшебном фонаре ее ледащем.
Новочеремушкинская, 11: дождь и разводы на саже
глотают ночь с проточными огнямибездельник Моцарт щеголь Мандельштамкак в Чаше промокая в общей ямебежит по обгорелым косякамоврагами в черемухе над намибелеющих зигзагов немотаотсутствием листвы напоминаязашедшиеся в лепете устауже не бессловесная – инаяи роща на щеколду запертапод ливнем шелестит хворостянаяпрозрачная как плакальщица таспешащая сама себя не знаяБог весть к кому по плоскости листа
Думал найти я…
Думал найти я о родине слово —звякнуло, словно медаль у слепого,медь собирающая в электричке,слово, которому грех поприличнейвыглядеть: просто медаль у слепого,медь собирающая в электричке.
Прогулка
На белом поле красный креств ночи мелькнет тебе со скоройи станет разуму опорой:вот поле выявленных мести пусть не свет еще, но все же —в наплывах тьмы, набегах дрожи —на белом поле красный крест.
Месяц нисан
Дети! Есть ли у вас какая пища?
Ин. 21:5
Затекающих веток ключицыи февраль, и фонарь, и узорструй на стеклах течет и лучится.Обещают нам голод и мор,одичание в кровли стучитсяи глядишь на оттаявший соркак на груду сияющей рыбы,и отчетливо звезды виднысквозь разрывы, изломы, изгибывсякой жизни и всякой беды.
Царство твое
Полем к выцветшей церкви в ночи добредуи кивнет иерей с солеи, как войдупод всеобщие своды ея на правеж.Захрипит, аки смертонька, с клироса хорбеспокойных старух, заклубится colorмаляра-богомаза, и не продохнешь,как прихлопнут тебя епитимьей, и все ж —это Царство Твое, это Царство Твое.Овчий двор. И не видно другого двора.Тьма над бездной. Но если вглядишься в неё —снег летит Вифлеемский, белеет жнивье,словно всюду рассыпан талант серебра.
Ласточки
С паникадила на иконостасони метались с криком заполошными зябли огоньки по красным плошкам,снегов горячих жертвенник не гас.
Венчание
Несли вслед за гробом венки,венцы доставали и вотстоим, на помине легки,и дождь, как положено, льет.Взысканью погибших – свеча,нежданному гостю – поклон.Кадило взмывает, бренча,пустынники смотрят с икон.Блестит, золотясь, аналойи ливнем набросан вчернерисунок судьбы в нежилойсто лет как не нашей стране.
Лавра
Глухомань и твои куполаВ тусклом золоте белом от стужиНе во времени ты замерлаНе в пространстве красуешься вьюжномИ внезапно Земля так мала
В церкви
…глас хлада тонка и тамо Господь…
3 Цар. 19: 11-12
Вот ад, а вот – синеющий проломв аду твоем – аду твоей свободы,луч в зимнем храме – зимнем и пустом —и медленно врачуемые сводыпятидесятый слушают псалом.Смываешь мел и смотрят очевидцытой славы, чей и след давно угас —Твои ученики и ученицы,и – слезы благодарные из глаз.Едва ли исцелению случиться,но тонкий холод, веявший и в нас…