Чтение онлайн

— Да-а-а…

Шли на третий наряд. Шли вместе: Романов должен был ввести Батурина в положение дел на добычных. Шли по мосту через ручей Русанова. Снег скрипел под ногами. Со стороны Гренландского моря, через остроконечные горы и ящерами извивающиеся между ними горбатые ледники, через фиорд, затянутый у берега льдом, лился во всю ширину горизонта закат. Карнавальные краски заката расцвечивали небо. Огонь лежал на людях, на домах, на скалах, — полыхал над Грумантом.

— Такие мазурики умеют брать не оглядываясь, — поучал Батурин, о чем-то думая. — Люди, которые вырастают, не зная голода и оскорблений, не умеют давать, стало быть. Это не наше поколение…

— Да-а-а…. — сказал Романов.

Шахтеры торопились на наряд. По колено утопая в пламенеющем снегу, они то и дело обгоняли Романова и Батурина. Навстречу шли полярники с ужина. Шли не торопясь. Когда сходились с Романовым и Батуриным, ступали в сторону тропы, в красный снег, пережидая.

— Такие ребята не знают и предрассудков, — говорил Батурин. — Такие, стало быть, учатся пользоваться тем, что уже есть, требовать, брать…

— Да…

Обгоняя Романова и Батурина, взглянув уголком глаза на них, проскочил Гаевой.

— И упрекать ребятишек, однако, — дело неблагодарное, — сказал Батурин. — Не засадишь же его в свою шкуру, чтоб он посидел в ней годок-второй, пожевал аржаную судьбину прошлых лет с подвесками на шее и ногах вроде жены и детей… внуков…

— Да.

Батурин остановился, поднял голову, уставился на Романова.

— Александр Васильевич, ты не помнишь формулу крепости льда?

Грубое, но по-мужски красивое лицо его розовело не то от холода, не то от заката. Сдвинув густые брови, он смотрел напряженным взглядом, но его мысли, видно было по глазам, были все еще далеко, где-то там, куда они то и дело убегали на заседании профбюро. Романов понял: Батурин не то чтобы дразнил его, рассуждая о молодости, но и сам едва ли слышал, что говорил: под монотонную болтовню, позволяющую вместе с тем отгородиться и от Романова — его намерений продолжить спор, начатый на бюро, — продолжал думать о том, что его донимало. Но то, что Батурин говорил, слышал не только Романов, а и другой человек: он стоял рядом — на тропке, несколько поотстав от Романова и Батурина; стоял, заложив одну руку в карман ратинового полупальто, в другой между пальцами держал погасшую папиросу; на ладони видны были мозоли, пробитые угольной пылью, следы въевшегося в кожу машинного масла. Он смотрел на Романова; черные смородинки глаз блестели влажно, в глазах отсвечивались краски заката. Он слышал и то, как Романов поддакивал. Рядом с ним, улыбаясь в один уголок рта, стоял Андрей Остин.

— Я узнаю формулу крепости аль-да, — сказал Афанасьев, едва выговаривая. — В Баренцбурге, в АНИИО [16] , за-азнают… Оборудование можно будет перевезти по льду в та-атри ходки.

Батурин повернулся спиной к Романову.

— Ну-ко, Аника-воин, — сказал он, разглядывая Афанасьева так, будто впервые увидел, — когда это я предлагал механизировать навалку с помощью врубовки?

Афанасьев смотрел на Романова.

— Ка-ак-огда Андрей еще нарезал двадцатую лаву, — отвечал он, продолжая смотреть на Романова. — Тогда еще Жора Березин приходил с вами посмотреть…

— Вона-а-а… И я предлагал, стало быть?..

— Ва-авы говорили…

— Мать честная! — вскрикнул Остин, поднял и развел руки. — Так и я слышал, Константин Петрович, — встряхнул он руками и хлопнул по полушубку на бедрах. — Я слышал, как вы говорили: «Хорошо было бы, стало быть…»

— Диплома-а-аты, — развел руками и Батурин, словно бы сдаваясь.

— Говорили, Константин Петрович, — уговаривал Остин, нагло улыбаясь в лицо начальнику рудника.

— Ты, стало быть, и это посоветовал? — спросил Батурин, измерив Романова насмешливым взглядом. — Твоя школа, Александр Васильевич… И начальника рудника вздумалось поводить, как дурачка, на коротком чембу-е?.. Ди-пло-ма-тия министерских кабинетов…

Он словно бы не помнил и одного слова объяснений Романова перед профбюро… Афанасьев смотрел…

— Ну, вот чего, — сказал Батурин уже сердито, обращаясь к Остину. — Александр Васильевич был от меня по другую сторону транспортера. Стоял на коленях, бил себя пальцем по лбу и говорил о механизации навалки с помощью врубовки. Ты, стало быть, стоял рядом с ним, слушал… в шестнадцатой лаве… в позапрошлом году…

А вот этого, оказалось, Батурин не мог забыть: до сих пор не смог перелезть на поверхности через транспортер, разделявший их тогда… И Романов понял, что продолжать разговор с Батуриным, начатый в профбюро, бесполезно. Батурин не отменит и своего решения — отстранить Романова от исполнения обязанностей главного на добычных.

Остин улыбался.

— И будет об этом, — предупредил Батурин бригадира проходчиков. — Делать из начальника рудника дурачка — «мать честная!» — возвратил он Остину «стало быть». Спросил у Афанасьева требовательно: — Где формула крепости льда?

Афанасьев смотрел на Романова…

Прикрыв дверь, он остановился у порога. На плечах полупальто лежал снег, на пыжиковой шапке снежинки растаяли, искрились; медные пряжки на полуботинках блестели. Он снял шапку, чужим голосом сказал:

— За-аз-здравствуйте, Александр Васильевич.

Черные как смоль брови сдвинулись, изломившись; ладонью он пригладил такие же черные волосы, решительно подошел к столу.

— Вот, Александр Васильевич, — сказал Афанасьев; в нем было все напряжено до предела. — Я давно обещал вам… принес. Вот.

Он положил на стол перед Романовым две толстые, в коленкоровых переплетах тетради и, косолапя, отошел к порогу.

— Там листки под обложкой: письмо, — сказал Афанасьев сдавленным голосом. — Прочтите при мне.

О том, что накануне произошло между ними, не было сказано ни слова. Романов и Афанасьев виделись утром и весело, как обычно, приветствовали друг друга легким помахиванием пальцев приподнятых рук: «Приветик!..» — «Салютик!..» Теперь Афанасьев стоял у двери набычившись, смотрел на Романова немигающими глазами; полнощекое лицо горело, словно он играл в снежки перед тем, как зайти, глаза блестели, как растаявшие снежинки на шапке. У Афанасьева был такой вид, словно Романов собрался отобрать у него жизнь, по крайней мере — свободу.

«Очередной заскок с новыми вариациями», — снисходительно подумал Романов, отворачивая коленкоровую обложку верхней тетради.

Листы, вырванные из большого канцелярского блокнота, были густо исписаны косым, беглым почерком:

«Вы знаете, Александр Васильевич, что мне трудно говорить, когда я волнуюсь. Теперь я не могу разговаривать с Вами спокойно. И еще одно: если я буду говорить, я не смогу сказать Вам того, чего не могу не сказать, — Вы все еще продолжаете влиять на меня.

Эти тетради — мой дневник. В нем я записывал все, что волновало меня в прошлые годы. Я писал потому, что, записывая, мне легче разобраться в событиях, в людях. Я писал и о Вас.

Вы были для меня живым кумиром, Александр Васильевич. Я подражал Вам. Я верил каждому Вашему слову, следил за каждым Вашим поступком. Я любил Вас. Вы были для меня олицетворением поколения, с которым мой старший брат Иван ушел на войну. Вы были для меня человеком, который спас мою жизнь от врагов, защитил для меня мою родину. Я не мог не учиться у Вас, кого нужно любить, кого ненавидеть, чем восторгаться и что презирать. Но теперь, Александр Васильевич, я не люблю Вас.

Я знаю — есть такие положения: человек сказал не все, но посмотрел так, что не следует и говорить до конца — взгляд довершил не произнесенное вслух. Согласитесь: глаза и голос порою говорят больше, нежели слова. Я знаю: Вы можете отказаться от того, что думали, когда говорили: «Да. Если бы у нас были разные только должности!..» Но Вы ведь думали не только то, что сказали?.. Вы думали и о том, что я родился под счастливой звездой и жизнь для меня теперь, как однажды сказал Юрий Иванович Корнилов, «теплое, шелковое одеяло, прогулка на заказном глиссере вдоль Черноморского побережья и первая ложа в театре». Вы думали и о том, что комбайн для меня забава; какой бы стороной она ни повернулась, все равно удача ждет меня впереди. Хорошее место в жизни обеспечено для меня надежными акциями: плечи отца подымут меня из любой пропасти. А для Вас жизнь — это сплошной ряд испытаний, требующих изнурительной работы души и сердца, и угольный комбайн с моей помощью может обернуться для Вас очередной неудачей — для Вас одного… Вы думали так, Александр Васильевич. Так! И этого нельзя изменить. Я не могу вычеркнуть из памяти этого: так думал человек, которому я открывался и в том, чего не смел говорить отцу и маме.