Чтение онлайн

На стене, у письменного стола, висела географическая карта Западного Шпицбергена, рядом с ней — двухкилометровка Айс-фиорда, едва не пополам перерезающего остров; на столе Батурин развернул карту крупного масштаба, изображавшую участок Груманта, окрестности.

Взобравшись коленями на стул, Романов рассматривал карту, курил.

За все утро Батурин ни словом, ни взглядом не напомнил ему о том, что он не выполнил распоряжения: с вечера не разыскал Афанасьева и Дудника. Он или не замечал Романова, или останавливал, когда Романов пытался уйти. Батурин шумел, раздавал приказания, как пощечины: комплектовал поисковые партии — разгонял всех, кто попадался ему под руку или приходил на ум, — организовывал поиски. Шестаков ушел с партией пожарников в район седловины между Зеленой и Линдстремфьеллем — Батурин не придержал его. Гаевой не выходил из шахты две смены кряду, прибежал в шахтерке, не переодевшись, пристроился к партии, которая шла обследовать ущелье Русанова, — Батурин не стал задерживать. Романова не выпускал за пределы поселка, гонял с поручениями. Все утро он был злой, стучал кулаком по столу, двигался резко — стулья и люди отскакивали от него, — говорил громко, короткими хлесткими фразами.

Романов рассматривал карту.

Зазвонил телефон, Батурин поднял трубку: звонил Игорь Шилков. Поисковая партия Шилкова обследовала плато Зеленой вдоль ущелья Русанова. Игорь звонил из «Дома розовых абажуров». Батурин слушал, держа трубку на расстоянии от уха, — Романов слышал, что говорил Шилков. Он смотрел в бинокль с гор — видел человека в фиорде; человек лежит на снегу, в ропаках, возле лунки, не шевелится, с берега его не видать. Человек лежит на расстоянии двух километров от окровских штолен в глубине фиорда.

Романов поднялся со стула, шагнул к выходу. Батурин не остановил его. Переступая порог кабинета, Романов слышал, как он говорил по телефону:

— Погоди маленько, Игорь Петрович. Александра Васильевича дождись на берегу, тогда уж…

Он не кричал, не приказывал, как минутой раньше, — просил…

В поселке было тихо; люди разговаривали шепотом — лишь выхлопы кларков ДЭС нарушали тревожную тишину; выхлопы были похожи на удары набата.

Завихрения снега над Грумантом рассыпались, осели, поземка улеглась, был яркий, солнечный день. С голубого неба уходили последние облака: горы, ледники и фиорд затянул подсиненный тенями снежный полог. Воздух был просушен стерильным морозцем, — с грумантского берега, покрытого тенью скал, видна была черная пирамида терриконика баренцбургской шахты на мысу Хееруде.

Шилков шел размашистым, широким шагом хорошо натренированного лыжника, Романов старался не отставать. На один шаг геолога ему приходилось делать два, ноги и руки наливались тяжестью, не хватало воздуха, — перед глазами маячила лыжня, то исчезающая на насте, то глубоко врезающаяся в свежие наметы идеально белого снега. В голове гудело: бессонная ночь, десятки выкуренных папирос сказывались. Обливаясь потом, Романов жал из последних сил. Неожиданно подпрыгнув, Шилков повернулся в воздухе, стал как вкопанный, упираясь срезами лыж в свежий перемет снега; ружье перекосилось на спине. Романов налетел на геолога.

Они остановились возле ропаков. До бурана, угнавшего припай в глубину фиорда, они были у берега. Буран поломал припай, приливные и отливные течения перетасовали льдины, ропаки оказались далеко от берега.

На пушистом намете, рядом с Шилковым, в ропаках были следы, следы и следы. Снег возле ропаков, в ропаках был вытоптан. Следы вели к открытой воде, простирающейся на десятки километров в сторону противоположного берега. В ропаках они расходились в стороны, возвращались. Между ропаками и водой тянулась полоса ровного льда. На нем были лунки; возле одной лежал белек.

Шилков остановился. У края ропаков, против лунки с бельком, на льдинке, подымавшейся топчанчиком, лежал Дудник. Из-за голенища кирзового сапога выглядывала алюминиевая рукоятка охотничьего ножа. Стеганка на плечах, на спине была припорошена снегом. Ушанка на лбу прикрыта носовым платком, тоже припорошена. Лицо до глаз окутано бинтами. В руках, подложенных под грудь, пожарник держал конец широкого бинта, убегающего через ропак, по снегу и под снегом, к лунке.

— Что ты тут делаешь? — спросил Шилков.

— А вы присядьте трошки, если пришли, и не разговаривайте, — сказал Дудник застывшим, хрипловатым голосом. — Нерпу хочу словить, а вы… Она выглядывала только шо.

— Придурок, — сказал Шилкоз. — Его всем рудником ищут — с ног сбились, а он…

Романов подошел к пожарнику, вырвал из рук бинт, дернул:

— Вставай сейчас же — пойдем домой. Где Афанасьев?

Бинт показался из-под снега, натянулся, трепыхаясь, — Романов тянул… Это был один из примитивных способов ловли нерпы. Возле лунки с бельком нужно положить кусок листового железа, притрусить снегом. К листу прикрепить шнур или бинт — проложить в направлении, диаметрально противоположном от лунки, замаскировать. Замаскироваться самому. Когда нерпа выберется из лунки кормить детеныша, потянуть за шнур так, чтоб лист закрыл лунку. Потом бежать к нерпе, стрелять из ружья… У Дудника не было ружья. Нерп в эту пору года запрещалось стрелять: они кормили.

Дудник надеялся на то, что успеет добежать к нерпе, пока она будет возиться с листом или ползти к другой лунке, убить ножом.

— Владимира тут не было, — сказал Дудник, выбираясь на лыжню; Шилков остался в ропаках — проверить следы, осмотреться.

— Где Афанасьев?

— Откуда я знаю? Я его после вчерашнего…

— Где ты пропадал с вечера?

— Ходил за куропатками… Коло скал полазил: над кладбищем, на берегу… Ночью спал. Утрем хотел поймать нерпу. Если б не вы…

Романов наверстывал то, чего не сделал вчера, о чем Батурин не напоминал ему сегодня.

— Из-за чего вы подрались с Афанасьевым?

— Мы не дрались. Я шел на дежурство, он подошел и ударил.

— Он показал тебе жакан, потом ударил.

— Он бил и кричал: «За шо?!»

— Он показал жакан и спросил: «Это пятый?», а потом ударил.

— Он взял в руку жакан, шоб кулак был тяжелее, бил и кричал: «За шо?!»

— Он спросил: «Это пятый?»

— Вы всегда покрываете Владимира. Вы все знаете, шо он знает. Почему он показал жакан и попытал: «Это пятый?»?

— Ты должен знать, если он тебя спрашивал.

— Вы должны знать, если вы кореши. Он бил и кричал: «За шо?!» За шо он ударил?..

Ярко светило солнце. Снежная, то плоская, то горбатая, то подымающаяся острыми вершинами гор к небу — ослепительно-белая пустыня простиралась вокруг.

— Почему ты не сопротивлялся, когда Афанасьев лупил тебя?

— Посмотреть бы на вас, товарищ заместитель: если б вам дали по губам ни за шо ни про шо… Я не успел очухаться, он вдарил еще раз.

— Нет!.. Ты не терял памяти. А Афанасьев ни за что ни про что не ударил бы. Ты знал, за что он бьет, и потому не сопротивлялся. Ты струсил.

— Я? — Дудник остановился; повернулся так, что бинокль, висевший на ремешке, отлетел, ударил, возвратись, в грудь; глаза загорелись желтыми огоньками. — Вы видели, где я был сейчас без ружья? Туда мог заковылять медведь. Вы туда вдвоем прибежали. С ружьем.

— Каждый мальчишка знает: если большого бьет маленький, а большой не сопротивляется, значит, большой сделал подлость. За что Афанасьев отлупил тебя?

Глаза Дудника вздрогнули… Забегали беспокойно… остановились — Дудник смотрел на Романова в упор: