Чтение онлайн

А еще слышал, как иванов его спросил: «Арнольд константинович, какая помощь нужна? Я вам все сделаю». на что Арнольд ответил, с подчеркнутой вежливостью: «Я всем обеспечен. Я сейчас живу не хуже, чем когда я был в руководстве. Если вы имеете возможность, то окажите помощь тем, кто живет хуже меня». в этом ответе был весь Мери: скромный и гордый эстонец.

на приеме в честь ветеранов войны, после приветственной речи владимира владимировича путина, все, кто хотели с ним пообщаться, двинулись к нему. А Мери встает и идет в другую сторону. Я посмотрел, куда он направляется, и увидел, что недалеко от нас сидит патриарх Алексий II (ныне покойный). Алексий тоже встал и пошел навстречу. Они тепло обнялись и расцеловались. Не официально, а чисто по-человечески. Они ведь очень дружны были. в советское время, когда были гонения на священников, Мери не боялся поддерживать тесные отношения с Алексием. когда патриарх умер, Арнольд константинович очень переживал. он вообще очень тепло относился к людям, которые его окружали.

Я был свидетелем, с какой любовью он относился к своей супруге, Екатерине Тимофеевне. У них такая была нежная любовь...

«Я повидал много и умирать не боюсь. Я не цепляюсь за жизнь. но что будет с катей? она ведь не проживет и дня без меня», — часто повторял Арнольд константинович.

он очень любил своих внуков и правнуков. внучку Анастасию, настеньку, никогда не отпускал, пока она его в щечку не поцелует, а пятилетней правнучке Даше позволял командовать собой: «Нди сюда! встань здесь! Руки вверх!». и он все это исполнял, причем с таким вниманием к ней, и впечатление было такое, как будто она им командует. Хотя ему было уже тяжело двигаться, он делал все, что правнучка просила. в тот день, когда он отдавал последние распоряжения о своих похоронах, Арнольд часто подзывал настю к себе и просил поцеловать. когда она его в щеку целовала, он расплывался в улыбке. казалось, это придавало ему силы стоять на ногах. в последние дни жизни Арнольда Даша заболела и ее не пускали к прадеду. в тот последний день, отдав все распоряжения, Арнольд сказал с тоской: «Дашку ко мне не пускайте».

Я попытался его хоть на минуту отвлечь от грустных мыслей и бодро так сказал:

—Арнольд! Давай переключимся на более радостное. Мы готовимся отмечать твое 90-летие.

—Да перестань ты!

Я говорю:

— нет, Арнольд! Тебе не нужно было совершать эти поступки в жизни (это я так, шутил). Ты не принадлежишь себе. Ты принадлежишь народу. причем народу не только эстонскому.

Мы оба понимали, что вряд ли Арнольду суждено дожить до своего дня рождения. но даже в ту минуту он не собирался сдаваться, опускать руки.

Сказал:

—ну ладно! пусть будет так! Я согласен.

обнял он меня. он меня никогда не целовал. Этого не было у него в привычке. А здесь поцеловал. Я понял, что это прощание.

«Он был сыном и пасынком века одновременно»

Леонид ВЕЛЕХОВ,

журналист газеты «Совершенно секретно»

Умер Арнольд Мери. Это случилось 27 марта, около восьми часов вечера. Дело давно шло к этому, рак начал пожирать его больше года назад. когда я позвонил поздравить с новым, 2009-м, годом и сообщил, что в ближайшее время собираюсь приехать в Таллин с исключительной целью повидать его, он со всегда свойственной ему веселой приподнятостью предупредил:

— Если вы, Лёня, действительно хотите меня застать, то советую поторопиться. Тем более, что я тоже хотел бы успеть вас повидать. но до смертинки, как говорили мы на фронте, три пердинки...

Я как-то эти слова серьезно не воспринял, тем более что и голос был, как всегда, веселый, и так он просто это сказал, словно звал соседа по лестничной клетке поторопиться зайти за какой-то тому необходимой надобностью, вроде соли или спичек, а то он, хозяин, может отлучиться.

И так эти «три пердинки» неожиданно и почти смешно, несмотря на суть разговора, прозвучали в его рафинированных устах, из которых я не только что вульгарного—просторечного выражения никогда не слышал. Арнольд Константинович Мери был настоящий аристократ—при том, что большую часть жизни прожил в Советском Союзе и прослужил на номенклатурных должностях, за исключением того послевоенного периода, когда сталинские ищейки гонялись за ним по Союзу.

Ну так и советский режим умел иногда оценить голубую кровь—правда, после того, как пустил ее реками и водопадами. Таких, как Мери, трудно было не оценить: они придавали Советской власти обаяние и стиль, которых так катастрофически недоставало этому режиму кургузых Шариковых.

и ведь как точно отсчитал—три месяца ему и оставалось, если каждый считать за эту самую «пердинку»...

Если бы, конечно, Арнольд Константинович услышал, что я его называю аристократом и голубой кровью, он бы меня на смех поднял. Он пафос на дух не переносил и всегда морщился, когда я ему говорил что-нибудь не только что пафосное, но даже просто сентиментальное. А меня иногда вдруг пробивало на какое-нибудь глупое, совершенно не соответствующее возрасту восклицание: «Арнольд Константинович, как я Вас люблю!». Восторженность мне, в общем, не присуща, но в отношениях с Мери она была, и я ее даже не стеснялся. Мы познакомились с ним вскоре после смерти моего отца, которого мне не хватает до сих пор, и иногда мне казалось, что отец, который и ушел, и вместе с тем словно никуда не уходил, как-то совмещается с Мери; они даже внешне были чем-то похожи. Отсюда, наверное, эта нежность, вплоть до дурацкой сентиментальности, моего к нему отношения.

А за несколько недель до смерти Арнольда Константиновича отец мне приснился. Мне приснилось, что он меня обнимает и сетует, что мы долго не виделись. А я все глажу его родное плечо, такое до боли памятное в его покатости, во всех выступах и впадинах, хотя уже пять лет, как смерть нас навеки разлучила, и плачу.

Моя жена Флора, большая любительница толковать сны, сперва встревожилась по поводу такого видения, а потом подумала и неожиданно изрекла: «Это был

Мери. Что-то случилось. Тебе нужно к нему поехать». Я позвонил в Таллин—дело было в начале марта— и узнал, что за месяц с лишним, что мы не разговаривали по телефону, Арнольду константиновичу стало много хуже, он лежит, почти не встает, иногда впадает в забытье. несмотря на драматизм ситуации, я помянул добрым словом мою домашнюю толковательницу снов, достойную наследницу Мартына Задеки, и стал собираться в дорогу.

Я рассказываю все эти, частью сентиментальные, частью метафизические глупости, потому что теперь можно—Арнольд константинович все равно меня уже не услышит и не укорит: мол, Лёня, как вам не стыдно...

Он действительно был аристократом — аристократом духа, вполне по Ницше и Шопенгауэру. Из трех кровей, что текли в его жилах (немецкой, русской и эстонской), во всем—в красивом нибелунговом профиле, в косой сажени и в манере держаться, в замечательном педантизме, определявшем и стиль жизни, и стиль мышления,—превалировала, конечно, первая. Я скажу совсем неполиткорректную вещь, но она, эта «кровь немецких баронов», назовем ее так, чувствовалась и в том. не то что высокомерии, но взгляде сверху вниз, которым он смотрел на национальные эстонские власти, на всю эту псевдоэлиту, квазиполитиков и квазиисториков, копошившихся где-то там, у его ног, и все последние годы норовивших его уесть, унизить, укусить. Впрочем, в наших разговорах он никогда даже не опускался до того, чтобы вообще упоминать их, этих новоявленных национал-мессий, многих из которых он помнил еще в качестве молодых да ранних секретарей райкомов эстонского комсомола.

А разговоров у нас было не так мало, хотя мы познакомились каких-нибудь четыре года назад, когда я впервые приехал к нему в Таллин, узнав из газетной заметки об Арнольде Константиновиче Мери, Герое Советского Союза, кузене первого президента послесоветской Эстонии Леннарта Мери. С г-ном президентом мы были знакомы еще с конца 1990-х, вот я и решил написать о двух братьях, которых судьба, просто как в классической эпопее, развела по разные стороны баррикад: один, Арнольд, был символом советской Эстонии—другой, Леннарт, в ту же эпоху был диссидентом. Потом, после конца «исторического материализма», они поменялись ролями: Леннарт стал национальным кумиром и иконой, а Арнольд чуть ли не изгоем.

Реальная история семьи Мери, когда я ее узнал в деталях, не просто внесла свои коррективы в мой схематичный замысел. Обнаружилось, что она посложнее любой литературной эпопеи. И Леннарт (который, к слову, тогда, весной 2005-го, отменил со мной встречу, узнав, что я собираюсь встречаться с Арнольдом) был в прошлом не таким уж диссидентом-рыцарем без страха и упрека. И Арнольд оказался тем еще «человеком из мрамора» (если кто помнит знаменитый фильм Анджея Вайды): лишился в сталинские годы партбилета и военных наград, а ареста и лагерей избежал только благодаря тому, что уехал из Эстонии куда-то на Алтай и, что называется, затерялся там, как иголка в стоге сена, сбил со следа сталинских ищеек во главе с Абакумовым...

Но главное, история семьи, которую кровавая эпоха, бессмертно названная Ахматовой 24-й драмой Шекспира, словно разрезала надвое, отступила как возможный сюжет на задний план, когда я близко познакомился с Арнольдом Мери. Его собственная жизнь оказалась романом с такой магистральной сюжетной линией, которой не требовались дополнительные: эту, линию жизни Арнольда Мери, осмыслить бы и изложить. начиная с детства, прошедшего в белоэмигрантском Белграде, где он ловил рыбу и сооружал байдарки с Шульгиным—тем самым бывшим депутатом Государственной думы, который несколькими годами раньше принимал на станции Дно отречение государя императора, был знаком со Струве, со Шкуро, видел вблизи Геринга и еще бог знает кого, и заканчивая... Ну, теперь вот понятно, чем заканчивать. Точку в этом романе писательница-жизнь поставила 27 марта 2009 года.