Чтение онлайн

Два с половиной года шло следствие. последний допрос проводил новый следователь—Алехин, который предъявил мне обвинение в том, что я, будучи первым секретарем Цк комсомола Эстонии, создал подпольную молодежную антисоветскую организацию террористической направленности, в которой состояло более двухсот членов. он обвинил меня в том, что такого-то числа в таком-то месте я якобы проводил годовое собрание этой антисоветской организации, выступил там с программной речью, в которой говорилось о выводе Эстонии из состава Советского Союза и о создании двуединого эстонско-финского государства. в огромнейшем кабинете следователь Алехин сидел за письменным столом, а я рядом на стульчике. а у противоположной стены сидел специалист-психолог, который внимательно «читал» газету. Допрос продолжался около двух часов. И за все это время тот из-за газеты ни разу не выглянул и даже не перевернул страницу—так два часа и просидел, закрывшись. он изучал мою реакцию на эти бредни.

—У Вас есть предположения насчет того, чего именно они хотели?

— Госбезопасность интересовал не я. после дутого ленинградского дела органы начали подготовку нового. но нельзя же было одновременно с делом врачей-отра-вителей и большим антиеврейским шумом (евреев тогда объявили «беспачпортными бродягами») вести еще и эстонское дело! перебор получался. по-видимому, меня просто выбрали как возможного свидетеля обвинения по эстонскому делу. к этому меня нужно было подготовить. Сперва выгнать из партии, потом арестовать, затем ознакомить с методами следствия в Госбезопасности. То есть подготовить человека к тому, чтобы он давал любые показания против эстонских антисоветчиков. Это единственное объяснение.

—А чем закончилась история с Тапиком Изба?

— пока шло следствие, я неоднократно требовал встречи с ним. А так как мне все время в раздражении говорили, что это невозможно, у меня сложилось впечатление, что он расстрелян. и вдруг где-то в 1961-м году, когда я уже вернулся в Эстонию из Горно-Алтайска, заезжает ко мне один наш общий знакомый: ой, как мы все рады, что все эти недоразумения закончились! Да, между прочим, Тапик хочет с тобою встретиться, ты ничего против не имеешь? Я был огорошен этим абсолютно: а он что, жив? жив. Здесь? Да, в Таллине. Так, говорю, пожалуй, я с ним еще больше хочу встретиться, чем он со мной. но только я-то прекрасно понимаю, что не столько я из-за него сидел, сколько он из-за меня. но жена у меня этого понять не в состоянии, поэтому домой я его пригласить не могу, только на работу. появился. он рассказал, что после непрерывных допросов примерно в течение года он был отправлен в лагерь на колыму, а затем (я подсчитал, через 10-12 дней после моего исключения из партии, а это значит, что он там с 1947 года «загорал») его вызвали к начальству, вручили паспорт и сказали, что это проездной билет до Таллина. он не нашел в этом паспорте никакой отметки и обратился с вопросом: «А как я буду объяснять, где я провел это время?» ни справки, ни отметки—ничего! ответили ему так: если не хочешь ехать—можем тебя оставить здесь. Хотя я документы о том, что он был осужден на четыре года, видел. но он по каким-то причинам не хотел этого говорить.

«Исключить из партии по политическим мотивам»

КПК. Горный Алтай. Возвращение звезды

— Забавно, но пока шло разбирательство моего дела, я продолжал получать награды и поощрения. в 1948-м году меня наградили орденом Ленина за деятельность по восстановлению комсомола Эстонии. осенью 1949 года я получил приглашение на чествование 70-летия Сталина. Я, конечно, туда не поехал, потому что абсолютно не был заинтересован в том, чтобы где-то в анналах Госбезопасности появилась бы запись о том, как я проник на торжества по поводу юбилея Носифа виссарионовича Сталина явно с намерением его уничтожить... А в 1950-м году меня наградили орденом Трудового Красного Знамени в ознаменование десятилетия установления советской власти в Эстонии.

В декабре 1951-го года мое дело опять рассматривали на заседании Комиссии партийного контроля. Шки-рятов вызвал первого секретаря (тогда уже бывшего) ЦК Компартии Эстонии Каротамма и второго секретаря ЦК Лейцмана. Долго меня опрашивали—часа два с половиной. Шкирятов говорит: «Вот Вы не скрываете, что были не очень советски настроенным человеком в школьные годы. Н вдруг воспылали такой любовью к советскому строю. С какого времени у вас настроения изменились?» Я ему отвечаю, что это не совсем так. Я говорил о том, что в школьные годы у меня были большие сомнения, и я очень сильно колебался. С одной стороны, меня интересовал советский строй. С другой—было большое недоверие. Но я всегда искал возможности получить достоверную информацию о советской действительности. И впервые такая возможность у меня появилась в январе 1940 года, когда я встретился с советскими людьми. Я попал в военный госпиталь, а там была палата с советскими моряками. И я, когда об этом узнал, всю неделю с утра до вечера выспрашивал их о Советском Союзе. Даже в день операции!

Шкирятов перебивает: «Подождите, подождите, что Вы за ерунду тут несете! В начале 1940-го года какие советские моряки могли быть в Эстонии?» Я отвечаю, что в 1939-м году между СССР и буржуазной Эстонией был подписан договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи. В наименовании договора я ошибся, потому что договор был только о взаимопомощи. А я назвал еще дружбу и сотрудничество. Шкирятов выслушал, покраснел, вскочил, поворачивается к Каротамму и кричит: «Товарищ Каро-тамм, кого вы приняли в партию? Человека, который даже на заседании Комиссии партийного контроля продолжает антисоветскую пропаганду! Он пытается нам внушить, что советское правительство, наша партия была способна заключить договор о дружбе с такой фашистской кликой, как ваша буржуазная Эстония!» А я на третьем часу этой беседы уже, по-видимому, переутомился, поэтому и сказал довольно дерзко, что даже в советской школе сегодняшние учебники истории 10 класса пишут о заключении этого договора. Шкирятов свалился на стул, секунд десять просидел молча, а потом и говорит: «Хватит, хватит, нам все ясно! признавайтесь в своей антисоветской деятельности, пишите нам искреннее признание, и тогда мы примем окончательное решение. А теперь идите».

Каротамм, между прочим, получил на этом совещании строгий выговор за то, что меня в партию принимал с нарушением устава. Дело в том, что это нарушение устава действительно было, но допустил его не Каротамм, а орготдел ЦК ВКП(б).

—Как это?

—Меня приняла в партию партийная организация батальона еще до начала войны, весной 1941 года. А корпусная партийная комиссия утвердила это решение только после того, как я получил ранение в июле 1941-го года. в 1942-м году, когда я снова попал в эстонскую часть, то начал интересоваться своей партийностью. Решили восстановить тот прием весны 1941-го года. по новой, поскольку документов не сохранилось, взяли рекомендации у коммунистов. и вот когда я весной 1942-го года был вызван в Москву и впервые предстал перед Цк компартии Эстонии уже в качестве Героя Советского Союза, они поставили перед заведующим орготделом Цк задачу восстановить мою партийную принадлежность. инструктор Цк ходил в архивы искать документы. А потом в орготделе Цк вкп(б) сказали: бросьте заниматься ерундой. в исключительных обстоятельствах высшим партийным органам разрешается принимать в партию без кандидатского партийного стажа. поэтому они рекомендовали прекратить эти бессмысленные поиски документов, а просто решением Цк принять меня в партию. и Цк компартии Эстонии выполнил указание Цк вкп(б). а Шкирятов и зацепился, что, мол, я вообще незаконно в партию проник...

пришел я в общежитие, свалился на кровать и думаю: что делать? и вдруг часов в девять вечера кто-то энергично стучится в дверь. Заходит Юхан Смуул, с которым мы в определенной степени были приятели. Я никому об этих четырехлетних мыканьях, за исключением жены и отца, не рассказывал. и никто не знал о том, что я нахожусь под следствием. А тут я все выложил Смуулу. Тот выслушал и говорит: «послушай, тут есть только один разумный выход: пошли пить».

откровенно говоря, это было столь неожиданно, что я рассмеялся, и мы с ним пошли пить. Я никогда не увлекался этим делом и в тот раз тоже не злоупотребил. в двух-трех ресторанах мы с ним в общей сложности выпили две бутылки коньяку. причем на долю Смуула пришлось полторы бутылки, поэтому где-то во втором часу ночи из последнего кабака я его тащил. Еле дошли. Я уложил его спать, а сам в этом пьяном состоянии написал покаянное письмо.

Я написал, что глубоко раскаиваюсь, что встал на такой путь, который впоследствии мог быть расценен как попытка что-то скрыть. Что при вступлении в партию ясно не указал, что в Югославии учился в белоэмигрантском учебном заведении. Но я не считал, что что-то скрываю: поскольку коренного русского населения в Югославии не существует, то и так все было понятно. Кроме того, одновременно тиражом 30 тысяч экземпляров вышла брошюра, написанная с моих слов, в которой все это было описано. И я не являюсь сумасшедшим, чтобы в одном месте что-то скрывать, а потом об этом говорить в брошюре, выпущенной большим тиражом. И так по всем обвинениям. Ответа на свое покаянное письмо я не получил.

—В ответ на него Вас исключили из партии?

—В 1951 году. Дело было так. Я досрочно сдал сессию в ВПШ и скорее уехал домой в Таллин. Уезжал через Ленинград: боялся, что меня арестуют. почти сразу приходит срочный вызов в Москву. Приехал. Явился в ЦК, где мне зачитали решение—исключить из партии по политическим мотивам. Когда уходил, то думал, что сразу арестуют. Нет, не арестовали. Дошел до общежития. Сообщил там, что исключен. Через час-два заходит ко мне в комнату декан и предлагает написать письмо Сталину. А передать это письмо Сталину соглашалась жена Андрея Жданова, которая работала заведующей библиотекой в ВПШ. Она иногда встречалась со Сталиным и гарантировала передать мое письмо прямо в руки.

Я подумал: «Мамочка моя, сейчас еще остается какой-то маленький шанс остаться в живых. А если я вмешаю в это дело Сталина, то тогда мне точно гарантирован конец, потому что это будет оценено так, что я натравливаю Сталина на органы Госбезопасности. Таких уничтожают немедленно». Говорю: «Нет, я Сталину писать не буду, потому что никаким уставом не предусмотрено вмешательство генерального секретаря в деятельность Комиссии партийного контроля. Решение Комиссии партийного контроля может быть опротестовано только на уровне съезда компартии. И я обещаю, что сколько съездов еще будет, столько раз я буду это опротестовывать».