Чтение онлайн

Как звали пострадавшую, я тогда не знал. Информация прошла через пресс-центр ГУВД, но нашему спецу по всяческим ЧП, сразу за эту историю ухватившемуся, раскрывать её на страницах газеты запретили. Её имя откроется мне через много лет.

– Так может, там и не было никого, рядом-то?

– В том-то и дело, что был. Она об этом сама следователю сказала.

– В любом случае, спасать и помогать никто не обязан.

– Ты в самом деле так думаешь? – спросил я, заранее зная ответ.

– Нет. Просто так сложились звёзды…

Держа в руках по две бутылки, мы выходили из парка. Окраины города ещё не засыпали. Впереди ждала неизвестность…

***

Наш коллектив был ничем не хуже других. Более того – он был лучше, ведь в нём был я, а значит, иначе и быть не могло. Знаю-знаю, моё раздутое эго не во всякий дверной проём проходит; про надменность и высокомерие – тоже слышал.

Несмотря на это, каждое утро в нашей редакции начиналось одинаково. Хмурые, серые лица, затаив обиду на несовершенство этого мира и подло подступившее утро, собирались вместе. Все предпочитали молчать. Кто-то, растёкшись в кожаном кресле, делал вид, что спит; кто-то бродил туда-сюда и шумно вздыхал; другие сжимали в ненатруженных ладошках чашки с кофе, смотрели в окна, на стены, реже – друг на друга, чаще – на «спящего» или вздыхающего. В редакции мы не курили, хотя курящими были все. Это не тимбилдинг и не правило, это – воспитание духа по методике Перфилофа. Бросить-то не трудно, трудно себя ограничить, не загоняя при этом в рамки и нормы. Признаюсь, помогало слабо – все старались до отвращения накуриться до и после трудового дня.

Все у нас были таланты, мастера своего дела, профессионалы без специального образования и опыта работы по освещаемым вопросам.

Чем мы занимались? Мы обманывали людей, но чаще – просто ссали в уши, а если быть точным – в глаза, газета всё-таки. Как мы это делали? Ловко. Такое уж время: начало второго десятилетия двадцать первого века – время трепачей и балаболов, время криворуких лентяев, время, в которое мы живём и по сей день. Время, в которое завела нас правящая партия. Всё похерено. Сельское хозяйство просрали, лёгкая промышленность сдалась на милость туркам с китайцами, тяжёлая ещё дышит, но только за счёт ВПК. Зато все стремятся к успеху, хотят быть «личностями», хотят, чтобы им завидовали. Саморазвитие – вот как это называется.

Мы делали своё дело честно – мы помогали нашей аудитории поверить в себя так же, как и в то, что всё не так уж плохо. Делать деньги на дураках – самый верный способ, проверенный тысячелетиями.

Что отличало нас от полчищ подобных писак-одиночек? Да то, что мы – команда, нас много, и вместе мы охватывали все актуальные темы. Мы заботились друг о друге, поддерживали и помогали морально и физически. У нас было имя, у нас были деньги. Правда, имя большое, длинное, а денег мало. В Питере нас знали. По крайней мере, хотелось в это верить.

Так кто же мы и чем, собственно, занимались? Мы – «Царскосельские ведомости». Мы не были волшебниками и не учились этому. Мы даже не создавали из говна конфетки, а лишь заворачивали его в красочные обёртки. И если вы читали нашу газету, верили в человечность и, например, демократию, то у меня для вас плохие новости – нашей «покрывашкой» была администрация Пушкинского района. А вы как думали? Трудно без покровителя быть идейно выдержанным и политически грамотным, не расплёскивать на окружающих ушаты помоев, и при этом иметь деньги на хлеб с маслом, или без оного, чтоб на бутылочку красненького осталось. Но не будем о грустном… пока.

Так вот мой трудовой день начинался задолго до редакционной встречи с «хмурыми». Начинался с борьбы. Начинался дома, в кровати. Нет, не с того, о чём вы подумали. Эта борьба куда как хуже, но в ней можно победить, но без хеппи-энда; в ней можно проиграть – тоже без него же. Но ничьей или победы по очкам, здесь, в борьбе ушей с будильником и тела с одеялом, не бывает. Рано ли, поздно ли, с победой или без, но встать всё равно придётся. Так было всегда. Из-за неравенства сил я опаздывал в школу, прогуливал первую пару, а бывало и все остальные, в университете, получал выговоры и штрафы на работе.

Так было всегда, но однажды всё изменилось…

***

Утро выдалось пышным. Батарея пустых бутылок на полу источала сложный амбре, а утренняя прохлада, врываясь в раскрытые окна эркера, завихряла его, разнося по комнате пары коньяка, портвейна и куантро. Пахло ностальгией, от которой слегка тошнило. Или это от коктейля «Царскосельское чучхе», когда, в финале пьянки, наиболее стойкие бойцы и верные последователи идеологии заливают глотку из двух любых бутылок на выбор одновременно?

Торчащие из-под одеяла мозолистые пятки холодели. Сдуваемая с занавесок годовалая пыль кружила, блестя в лучах утреннего солнца, и щекотала нос. Открыв остекленевшие глаза, я не мог посмотреть на часы: отлёжанная левая рука онемела и отказывалась подчиняться. Чтобы освободить её, я повернулся на другой бок, и замер от испуга и неожиданности, наткнувшись на что-то тёплое. Рядом лежало скрюченное неопознанное тело, судя по всему – голое, судя по парфюму – женское, с головой накрытое одеялом; казалось, оно не дышало. Превозмогая страх, я «живой» рукой ощупал незнакомку, и тут же разволновался ещё сильнее, обнаружив в морщинистых складках изрядный запас жировой ткани. Странно, но я был уверен, что спать завалился один.

Тело замычало и пошевелилось…

Прошлым вечером мы отмечали очередную годовщину нашей деятельности. Сняли зал в грузинском ресторане, пили, ели, танцевали. Всё было прилично и культурно, пока кто-то не нажрался первым и не начал, размахивая стулом, выкрикивать абхазские тосты. Этот кто-то – это я, а тостам меня научил Игорян. Но появившийся в зале администратор, гражданин хоть и без блинчика на голове, но со шнобелем весьма приметным, меня вразумил: мол, успокойтесь, молодой человек, и вообще – абхаз грузину не товарищ. Я человек не конфликтный, и национальную гордость уважаю. Успокоился. Заскучал. Пил молча. После чего сослался на тошноту, раскланялся и ушёл. А на пути к дому мне встретилась она – Юля Падлова (толи румынская, толи молдавская фамилия, ударение на «О»), бывшая одноклассница, не дававшая мне покоя все десять школьных лет и тем самым отпугивавшая остальных девчонок. Кличка у неё в те годы была соответствующая фамилии – Падла. Только вот озвучивать её решался мало кто, и только в самых пиковых случаях – получить затрещину от бабы на треть тяжелее тебя было проще, чем пару по геометрии. Ну а что? Как мне кажется, никто из нас до сих пор не знает, чему равен тангенс сорока пяти. Разговорились. Отделаться от неё оказалось непросто. Под действием этанола и прочих жидкостей, вечно бродящих в организме молодого мужчины, мы как-то незаметно очутились у меня дома. Пили Мускатель. Я смотрел на неё. Она ностальгировала.

– А помнишь, как в восьмом классе ты меня за грудь потрогал?

Ещё бы не помнить. Не забывается такое никогда. Это был кошмар. Я её тогда обозвал и, кажется, даже пнул, но она меня догнала и зажала в углу. Шансов в силовом поединке не было. Пришлось удивлять.

– Ещё бы, – сказал я, и расплылся в мечтательной улыбке.

– А какие СМС-ки слал в девятом?

Тогда только у нас с ней в классе были мобильные телефоны. Юношеская плоть не давала покоя мне, а я давал прикурить всем классикам эпистолярного жанра. Только темы моих сообщений были куда как более возвышенными: клубничные презервативы, два пальца и ещё какая-то чушь, которой так и не довелось воспользоваться и по сей день.

– Помню, конечно. Хорошее было время, романтичное…

– А в десятом, помнишь, я спросила тебя, девственник ли ты?

– Кажется, я ответил – нет…

– А я тебе поверила.

– Ну, хватит, знаешь ли, бить моё самолюбие. Обратное тебе всё равно не доказать, – пробурчал я, уже не стесняясь открыто пялиться на её огромную грудь. – Ты так далеко зайдёшь в своих воспоминаниях. Того гляди ещё одиннадцатый вспомнишь.

– Одиннадцатый, – усмехнулась она, – этого я тебе вообще никогда не забуду. Променял меня на Бенедиктову, эту сучку плоскую. Чего ты в ней вообще нашёл? Так опозорить меня на выпуском…