Чтение онлайн

Как назло, по коридору гордо прошагала женщина-врач с копной роскошных чёрных волос на голове и не менее пышным бюстом. Он подумал о ней неприличное, и мечтательно представил, как гордо зашёл бы к ней в кабинет, а она сказала: «Спустите трусы… покажите головку… хорошо…». Но тут, на удивление быстро, из семнадцатого выскочил бодрый старикан. Тут же моргнула лампочка, и Димка зашёл.

За двумя приставленными друг к другу столами сидели женщины. Одна была страшной, другая не очень, но ей было лет семьдесят. Но Димка всё равно испугался – показывать головку бабушке не хотелось до дрожи в коленках. Внимательно выслушав причины его здесь появления, старушка спросила:

– С девочками дружишь?

Не готовый к столь элегантному синониму слова «секс», не разобравшись в вопросе, он резко, и сам для себя неожиданно, ответил правду:

– Нет!

Страшная вздохнула, и уставилась в бумаги. Бабуля скромно, едва заметно, улыбнулась и принялась выписывать лекарства…

Диагноз – «атопический дерматит» – поставил крест на боевом будущем, поселил смятение в душе, и заставил реально взглянуть на будущее. Стало очевидным, что придётся учиться дальше, а он этого дела не любил.

Через два с половиной года, на втором курсе экономического факультета, когда ему уже было восемнадцать, снова пришлось идти в военкомат, откуда его сразу отфутболили обратно в КВД. Оттуда, впрочем, его тоже отфутболили, правда, обратно в военкомат. Тогда он впервые пожалел о несделанном: будучи поставленным в диспансере на учёт, следовало появляться там каждые три месяца. Он же, с помощью дешёвого гидрокортизона за неделю избавившись от болячки, напрочь забил на это дело. Врачи, как он думал, обиделись, и в направлении написали: «Здоров!».

К тому моменту его представления о жизни сильно изменились, и место камуфляжки и слёз на перроне заменили «Лексус» и роскошная грудастая блондинка лет тридцати. В армию идти жутко не хотелось, и, вернувшись в военкомат, он заявил: «Я алкоголик!».

Предприятие было рискованным – учёт в наркодиспансере ставил под удар водительские права, владение оружием, и сильно туманил карьерные перспективы. Но назвать себя гомосексуалистом он не рискнул, а времени на более продуктивные размышления не было.

В местном диспансере, женщина-нарколог молча слушала его исповедь. Вид у неё был скорбный. Столь же грустные, такие же иконописные, как у него самого, глаза её одновременно навевали тоску и спокойствие, густо припудренные вселенской печалью. Казалось, что она вот-вот отпустит ему все грехи.

«Наверное, это от сострадания», – думал Дима, – «Или от удивления?». И не в силах остановить поток вранья, он всё рассказывал и рассказывал о тревожной юности, когда был страстным, но бедным, любителем «ганжи» и связался с плохой компанией. О первой любви, и первой любви в подъезде дома номер шесть по улице Артиллерийской. О том, как с пути истинного его сбил дедов самогонный аппарат, а затем, после визита участкового, его сбил сам дед. Правда, уже не с пути, а с ног – здоровенный, килограмм девяносто весом, к семидесяти годам силы и молодецкой удали он не утратил. И о том, что теперь он глушит дешёвую водку, и только в одиночку, каждый вечер, а по утрам похмеляется…

– Всё? – спросила врач, тон её был мягок и насмешлив. – Фонтан иссяк?

– Не понял? – спросил Дима.

– Ты себя в зеркало-то видел, алкаш?

– Не понял? – упорно повторил он, понимая, что где-то прокололся.

– Ты слишком сладко выглядишь для похмелиста.

– Правда?

– И очень похож на мою первую любовь, кстати, тоже в подъезде, – при этом она провела пальцами по губам, и добавила. – И так же не хочешь идти в армию…

Последующий разговор шёл на подтексте, но сомнений не оставлял.

Тем же вечером Жигалов вкусил прелестей зрелой женщины, попутно отработав нужную справку. А в последующие месяцы действительно чуть не стал алкоголиком – сама нарколог пила много и со вкусом, никогда не приступая к делу «на сухую».

Ещё через полгода, весной, он получил военный билет с категорией «В», что означало – ограниченно годен к военной службе. А если по-русски, то это значит, что призовут только в случае всеобщей мобилизации, а значит войны на нашей территории.

Ещё через пять месяцев его за не посещаемость отчислили из университета, что его, в общем-то, не расстроило. К тому времени он прекрасно понял и проверил на практике, чего можно добиться одним лишь молодым телом. Как именно ему это удалось, он и сам ответить не мог. Всё как-то просто, само собой у него получалось тогда: то в баре, то в парке или музее, или ещё где, он встречал и с удивительной лёгкостью контачил с женщинами вдвое, а то и более, себя старше. А что если это призвание? Если это честность и взаимность? Люди встречаются, нравятся друг другу, при этом прекрасно понимая, чего каждому надо…

Если это действительно так, то он единственный, кому я завидую. Такой взаимности, во всех её проявлениях, мне всегда очень не хватало…

***

Так, за работой, алкоголем и разговорами, почти минула зима, и дело подходило к очередной весне.

Весна – время светлое, жизнерадостное и немного пагубное. С другой стороны, весна – не самое худшее, что может случиться с человеком вроде меня. Когда у психов начинаются обострения, а здоровые особо рьяно стремятся продолжить род (а можно ли их считать здоровыми?), на меня нападает какая-то особенная, неописуемо-угнетающая грусть, и я начинаю пить ещё больше, и тянусь к людям, чтобы побыть в одиночестве среди них. Я понимал, что тоже не здоров, но такое спасение было выгодно. Так я познакомился с Никиткой Вековищевым.

Это случилось в бильярдной.

В те времена я играл на деньги. Ставки делал не очень большие, но играл довольно часто, и это приносило ощутимый доход – иногда вдвое больше, чем мой месячный газетный оклад. Посещал я только два заведения: пушкинский «Кубик» на Церковной, и «Пулково-Скай» на Пулковском шоссе. И если во второй ездил на машине, то в «Кубике» регулярно выпивал.

И вот однажды, субботним вечером, когда зал «Кубика» был непривычно пуст, я скучал и гонял шары в одиночестве. Собирался было уже уходить, но тут соседний столик занял парень с козлиной порослью на подбородке. Я к нему присмотрелся. Удар сильный, уверенный. Долго не прицеливается. К шару не примеряется, пока стол не обойдёт хотя бы раз. Он мне сразу понравился, и я предложил:

– Закрывайте свой стол. Составьте компанию мне. На деньги, разумеется.

– А почему бы и нет, – ответил он, смерив меня взглядом, – но, чур, разбиваю я.

– Да не вопрос, – парировал я, ощутив неприятное покалывание в животе, – только в американку.

– Конечно…

Он положил на столик зелёную отечественную купюру и прижал её пепельницей.

Предчувствие меня не обмануло.

Лично расставив шары, он старательно натёр наклейку мелом и, подмигнув мне, не прицеливаясь, ударил. Пирамида с глухим треском разлетелась. Биток «свояком» ушёл в дальнюю правую лузу. Любимая мной «семёрка» встала под удар в дальнюю левую. «Единичка» – в центр. Ещё через минуту партия завершилась, что называется, «с кия».

– Недурно, – сказал я, всем видом выказывая уважение в смеси с напускным равнодушием. – Давненько такого не видел.

Он ничего не ответил, лишь пожал плечами.

– Может, по полтишку? – предложил я, закипая от бессильной злобы и настраиваясь на реванш.

– Если «Джеймсона», то можно, – и тут же добавил. – Только за мой счёт.

Мы выпили, закурили. Он по-свойски представился:

– Никитос.

– Пал Егорыч, – соврал я, как обычно приписав себе «липовое» отчество.