Чтение онлайн

Лежал теперь на земле навзничь, с глазами, открытыми в бледно-голубое, полинявшее от жары небо, и понемногу приходил в себя. Нестерпимой щемящей болью зашлось сердце, и чувство какой-то тяжелой, не совсем еще осознанной своей вины перед Тымишем было ему как соль на свежую рану. Ну вот хотя бы и тогда… Уж так ли необходимо было ехать из дому в тот же день? Отчего было не остаться еще на несколько дней? Отпраздновал бы рождество дома. Ведь за две недели, прожитые на селе, за повседневным недосугом, за будничными хлопотами не имел времени вволю наговориться хотя бы с тем же Тымишем, с давним верным другом своим. Несомненно, за эти годы, что не виделись, и у него было о чем рассказать. И была потребность душу свою открыть. Так поди ж, даже когда и представлялась возможность, — корил себя теперь Артем, — и тогда о себе думал, торопился поскорей свою душу вывернуть, поплакаться Тымишу в жилетку. Как и в ту памятную ночь, когда возвращались из имения после батрацкого собрания. Именно тогда и рассказал ему про свою первую любовь в Таврии, на заработках.

Теперь Артему горько и стыдно было вспоминать, как нехорошо он обошелся тогда с товарищем.

Были уж возле ворот, — пока шли улицей, Артем не успел закончить свой рассказ, несмотря на то, что не раз и останавливались на самых драматических местах, — закончив теперь наконец, Артем спросил, как его дела холостяцкие. Спросил, вовсе не ожидая исповеди Тымиша сейчас вот. Ибо и время позднее, и окоченел уже на морозе, да и товарищ, наверно, не меньше. Тымиш так и подумал, поэтому ответил весьма сдержанно: «Да никак. А если подробнее: плохо! Хуже некуда!» Теперь Артем заинтересовался, стал допытываться. Оказалось, выходит замуж за другого девушка, которую он много лет безнадежно любит. «Нет, вру, — поправился, — какая-то искорка надежды, как видно, все время тлела в сердце и вот только теперь погасла…» На расспросы Артема, кто она такая, Тымиш с ответом колебался и наконец, вынув из кармана кисет, сказал: «Но сначала давай закурим! — И даже натянуто пошутил: — Может, хотя бы в супряге удастся свернуть одну цигарку на двоих». Однако, как ни старались, не смогли свернуть цигарки окоченевшими пальцами целых двух рук — его и Тымиша. А в хате еще светилось, хотя была уже глубокая ночь. Вот и пришла ему в голову та обидная и непростительная глупость: «А знаешь, Тымиш, пошли в хату. Остап по цигарке свернет, да и обогреемся». — «А ты что, замерз? Ну, так беги скорей в хату. Не штука и простудиться!» — «Вот то-то же. Ты хоть застегнут, а я, видишь, внакидку. Через эту проклятую руку. — Но прежде чем разойтись, хоть на это хватило ума, спросил еще Тымиша: — Так скажи хотя бы, кто она?» — «В другой раз, — ответил Тымиш, явно обиженный. — Не горит!»

Однако другого раза так и не было потом. На следующий день при встрече Артем напомнил было Тымишу о незаконченном вчерашнем разговоре, но тот только передернул раздраженно плечами: «Не все ли равно тебе! Не знаешь ее. Не из нашего села». Обманывал, конечно, чтобы не приставал. В этом Артем был уверен. Больше того, иногда ему даже казалось, что он догадывается, которую из ветробалчанских девчат он имел в виду: Орисю, его сестру. Уверенности, конечно, не было. Но очень на то похоже. Припоминалось немало фактов, хоть и мелких, которым тогда и значения не придавал, но теперь они, собранные вместе и сопоставленные с Тымишевым признанием, словно бы подтверждали это. Однако только никак не вязалось — легковерность Тымиша или даже глупость: какие основания у него были для той смехотворной «искорки надежды»? Хорошо зная свою сестру и то, как она горячо любит Грицька, Артем мог бы поклясться, что никакого повода не дала она Тымишу, хотя бы из обыкновенного кокетства только, на что-то надеяться… А впрочем, так ли хорошо он знает свою сестру? Когда ушел из дома, ей было двенадцать лет; за семь лет не могла же она не измениться! Да и о горячей любви ее к Грицьку знает только с ее слов. Хотя, конечно, это никак не означает, что он не верил в ее искренность. Но как же тогда могло произойти то, чему и названия не подберешь! Слишком неожиданно и поспешно произошло все: и разрыв с Грицьком, и брак с Тымишем. Неужто — сгоряча? (Скандал, учиненный Грицьком на их свадьбе, свидетельствовал о том, что не по его воле произошел разрыв.) Неужто назло Грицьку, за его измену? Такое предположение не раз уже за эти дни приходило ему в голову. Но всякий раз с возмущением отбрасывал его. Тем более неприемлемым оно было теперь, когда он знал о смерти Тымиша. Ибо так хотелось верить, что хоть те несколько месяцев супружеской жизни с Орисей были для бедняги Тымиша настоящим и большим счастьем, ничем не омраченным, не отравленным ни ее запоздалым раскаянием за свой необдуманный поступок, ни его черной мукой ревности к ней и Грицьку. Но веры в это, твердой веры у Артема не было. И не знал, как помочь себе в этом нестерпимом состоянии. Только и оставалось, что казниться. Сам виноват. Не нужно было так торопиться с отъездом. Нужно было остаться хотя бы на святки. На досуге, а может, еще и за чаркой, Тымиш, наверно, открыл бы ему свою смятенную душу, рассказал бы, может, немало такого, что помогло бы разобраться в той, как выяснилось, ужасной путанице. Может, сумел бы как-то и помочь им. Вот и не терзался бы теперь.

Э, все равно! Не мучился бы тем, так мучился другим. Ведь если бы остался тогда в Ветровой Балке, не застал бы Христю в Поповке. А не встретились бы с ней, так и осталось все по-прежнему… А весной вернулся бы муж из плена, и просто — в раскрытые объятия… Конечно, от своего решения забрать сынишку не отказался бы и при тех обстоятельствах, но сделать это было бы куда труднее. Христя, как выяснилось, хорошая мать и ребенка ни за что не отдала бы. И не на пакость, а потому, что очень любит малыша, единственное свое утешение. А без ее согласия, самоуправно, забрать было бы нелегко. Приятель мужа Лиходей приложил бы все усилия, чтобы разыскать мальчика. Достал бы и до Ветровой Балки, тем более тешась надеждой захватить сразу и его, отца Василька…

Солнце было в зените. Значит, поспал не меньше часа. Хватит! И не будет терять времени, ожидая Серегу. Дорог каждый час. Оставленный на свободе провокатор Пашко тем временем может такой беды натворить! А он уж третий день, как снова там…

«А ты лежишь-вылеживаешься?»

Возле порога сторожки Серегина тетка полоскала в корыте белье. Как раз выкрутила и развешивала на веревке синюю сатиновую рубашку Сереги, в которой он ходил эти дни и в ней же пошел сегодня домой. Значит, вернулся уже? Тетка подтвердила: сказала, что с полчаса, как вернулся. Лег заснуть.

— Уж не перед свиданием ли с кралей своей высыпается? — закончила не то шутя, не то серьезно.

— Ас чего это вы взяли?

— Все сбросил с себя, и штаны, и рубашку. Просил, чтобы на вечер беспременно было все выстирано и поглажено.

Артем насторожился: на вечер? Да что он себе думает! «Пяти минут не буду ждать. А может, он передумал идти? Ну и пусть, вольному воля».

Но уйти, не попрощавшись с товарищем, Артем, конечно, не мог. Он зашел в хату и разбудил Серегу. В одном белье парень, раскинувшись просто на полу, на расстеленном рядне, тихонько, как младенец, посапывал носом в сладком сне.

— Ты что, не мог меня разбудить сразу же, как пришел?! — напустился на него, не дав глаза протереть. — Так уж трудно было меня найти?

Серега сказал, что не было потребности в этом. Наоборот, решил и сам выспаться хорошенько. Ночью не придется.

— На тормозной площадке, а может, и на буфере, не разоспишься!

— А куда ж это ты вознамерился? На экспрессе?!

— Не сам. И ты со мной.

— Вот как! — невольно усмехнулся Артем. — Не ты со мной, а уже я с тобой. Да ты что, не проснулся еще?

Нет, Серега проснулся. Прикурив вслед за Артемом от его зажигалки, он прежде всего спросил о результатах свидания с Таней. Артем, как мог кратко, удовлетворил интерес товарища и поспешил сам спросить у него:

— А куда же мы поедем?

— Да туда же, куда собирались пешком. Товарным поездом сегодня ночью. Но выбраться отсюда нужно с таким расчетом, чтобы к ночи быть в условленном месте: у защитной лесной посадки вблизи первого переезда за семафором, где и подберет нас товарный поезд. Нужна охрана для вагона с трофейным оружием. Если, конечно, все сложится так, как задумано.

— Кем задумано?

Серега рассказал теперь подробно все, что ему стало известно от Романа Безуглого, который, собственно, и «посватал» их на это дело, подсказав председателю подпольного парткома Шевчуку их кандидатуры в охрану, поскольку в те края, мол, и собираются идти. А дело такое. Невкипелый Тымиш, бедняга, приехал в Славгород, как выяснилось, не один. Но его товарищу посчастливилось каким-то чудом выскользнуть из ловушки, устроенной на них немцами и вартой. Злыдень его фамилия, Егор Злыдень, из партизанского отряда Кандыбы. А Невкипелый в том отряде ведал боеприпасами. Им и поручено было достать оружие — по предварительной договоренности с каким-то немчурой, ведавшим трофейным имуществом, в том числе и трофейным оружием русского образца. Именно то, что нужно. Везли ему две торбы денег — николаевские и часть золотом. Одна торба у Невкипелого, а другая у Злыдня Егора. При выходе с вокзала во время проверки документов все это дело и провалилось. Невкипелого арестовали сразу же, больно приметный своей культей. А с ним еще одного, первого, кто подвернулся под руку. Как видно, знали, что их должно быть двое, поэтому к остальным прибывшим пассажирам не очень и придирались, проверяли каждого пятого — десятого, на выбор. Так и удалось выбраться Злыдню.

— Геройский хлопец, как видно, — с восхищением рассказывал Серега. — Другой на его месте со страху драпанул бы из города, бросив торбу свою куда-нибудь в нужник, только в лесу и оглянулся бы. А этот — нет. И по сей день тут. «Пока не выполню, говорит, своей задачи…» А представляешь положение: у тебя на глазах схватили твоего товарища, да еще с таким багажом! А он не растерялся. Правда, ему таки малость и повезло: дальний родич в паровозном депо работает. У него на Занасыпи и нашел себе пристанище. А через родича связался еще с некоторыми железнодорожниками. Вот с их помощью, может, и удастся вагон оружия вывезти, прицепив к товарняку. Все на мази будто. Это с тем, чтобы на каком-то разъезде или полустанке, ближайшем к тем лесам партизанским, отцепить его под каким-либо благовидным предлогом. Букса, может, загорится. И не так в дороге, как на те несколько часов стоянки вагона, пока сообщит Злыдень в свой отряд да пока подъедут подводами, чтобы разгрузить, и нужна будет охрана. Среди ночи на глухом разъезде, конечно, найдутся охотники заглянуть в вагон. Тем более что под пломбой.

Едва дождавшись предвечерней поры, Артем с Серегой той же дорогой, что и сюда, — оврагом, отправились на условленное место. Мимо Серегиного дома, дальше под мостом, что на Полтавской улице, и вышли к самому городскому саду. Здесь овраг кончался. Тогда в обход сада кустарниками выбрались к насыпи. И залегли в посадке, в версте от семафора, что горел в темноте точкой, красной как кровь.

Местечко Князевка было выбрано для пребывания там подпольного зонального штаба по организации партизанских отрядов не случайно. Хотя оно и не было в самом центре зоны, в которую входили кроме Славгородского еще два смежных с ним уезда, и расстояние до некоторых пунктов в лесах, где искали себе прибежище и спасение от карателей беглецы из сел (а из них-то и предполагалось организовать партизанские отряды), намного превышало полсотню верст, в то время как до Зеленого Яра не было и тридцати, — зато расположено было оно вблизи железной дороги, и это обеспечивало довольно удобное сообщение как с Полтавой, так и со Славгородом, подпольный партийный комитет которого осуществлял непосредственное руководство штабом. К тому же сам быт, каким он складывался в этом дачном местечке, начиная с ранней весны, когда собственники дач принимались за ремонт домов и сюда из округи прибывало много всякого мастерового люда, давал возможность, не вызывая подозрений немецкой комендатуры да и «своей» полиции, прижиться среди мастеровых да ранних в этом году дачников (за счет сбежавших толстосумов из Советской Великороссии) и членам подпольного штаба. За исключением Гудзия Степана Яковлевича, агронома-свекловода на местном сахарном заводе князя Куракина, все они были люди нездешние.