Чтение онлайн

— Ты куда?

Грицько сказал, что по делу к Кандыбе.

— Тогда посиди! Не до тебя нынче ему. Приказ — никого не пускать. Совещание у него.

— Что-то затянулось. Не мылкое, видать, мыло, — сказал сидевший на бревнах напарник часового. Так по крайней мере подумал Грицько и уже собирался спросить его, о каком мыле речь, но, присмотревшись, понял свою ошибку и вовремя сдержался. Чтобы тот не узнал его в лицо, если не успел еще узнать по голосу.

Конечно же это был Гусак Павло, недавний его односельчанин, примак Приськи Забары, что жила в том же конце села, где и Саранчук, — на Белебене. Но, как это ни странно, на протяжении всех этих лет им почти не приходилось встречаться. Женился Гусак и перебрался в Ветровую Балку перед самой войной, потом оба без малого четыре года были на войне, а когда Грицько в декабре прошлого года вернулся с фронта домой, Гусак все еще служил в гайдамаках в курене полуботьковцев — вначале в Полтаве, а потом в Славгороде. Пока не разоружили его, тогда же как и весь взвод Корнея Чумака, — в знаменательный день раздела ветробалчанами помещичьего имущества. С тех пор и исчез Гусак из села. Перебрался в свои Подгорцы, где и жил все время у родных, если верить Приське, но скорее всего продолжал «казаковать» в гайдамацком курене. Ибо почему же тогда Приська всю зиму просидела у своих родителей? Ее объяснение тем, что, мол, озлился больно муж на нее за ее тогдашнюю проделку с ним, мало кого убеждало. Не такой он дурень, чтобы не понимать, что о нем же, о его глупой башке беспокоилась она, спрятав в ту ночь, по совету Артема Гармаша, пока муж спал, и оружие его и даже сапоги, чтобы не мог он никуда из хаты улизнуть. Ведь иначе мог бы и на пулю напороться. Артем тогда прямо так ее и предупредил: если попытается в Чумаковку к своим пробраться, то пуля его и на коне догонит. Приська пообещала. Однако для большей уверенности Тымиш Невкипелый, тогдашний командир красногвардейцев, принял еще и свои меры предосторожности на тот случай, если бы Приська сама не управилась или не сдержала своего обещания. И поручил это Грицьку, ближайшему соседу, знавшему все ходы и выходы на дворе Забары. Посоветовал прихватить с собой кого-нибудь из своих хлопцев на подмогу, чтобы обезоружить Гусака и взять под домашний арест. Вдвоем с Козырем Грицько и отправился на свой Белебень. У Забары, как и в остальных хатах, светилось и двери были уже не заперты. Они тихонько вошли в хату и увидели такую картину: посреди хаты одетый, в шинели и даже в шапке, но босиком, стоял Гусак, переминаясь в нетерпении перед своим тестем, старым Забарой, сидевшим на скамье и нехотя стягивавшим сапог с ноги. Увидев на пороге вооруженных парней, оба замерли в напряженных позах, а Грицько, сообразив сразу все, сказал Гусаку: «Ты что же это среди бела дня человека грабишь? В гайдамаках напрактиковался? А ну, отдавай оружие!» Гусак сказал, что оружия у него никакого нет. Приехал в гости к женке безоружный. А не верите — ищите! «Да трусанем. А как же! — И к Приське, что возилась у печи: — С какого угла, хозяюшка, дозволишь начать?» Тогда Приська, не говоря ни слова, накинула свитку на плечи и кивнула головой Грицьку идти с нею. В повети из кучи сторновки она достала винтовку и саблю, потом вывела из хлева верхового коня и, пока Грицько седлал его, открыла ворота. Выезжая со двора — Козырь остался сторожить арестованного, — Грицько сказал Приське: «А ежели полезет с кулаками…» — «Пусть только попробует! — не дала и фразы закончить. — Так и загремит из хаты!» И в тот же день — правда, неизвестно, с грохотом, а может, и тихо, но Гусак исчез из села. Будто корова языком слизала! И надолго. Уж по весне, когда пришли немцы, появился и он в Ветровой Балке. Грицько тогда и дома уж не жил, дубил шкуры в Зеленом Яру. И как-то принес Дудка Лука из ночного похода в село к своей Дарине вместе с другими сельскими новостями и эту: забрал Гусак Приську к себе в Подгорцы. Ну, забрал так забрал, ему-то что до этого! За своими заботами и вовсе скоро забыл о них. Тем более что с тех пор, как вступил в партизанский отряд, бывая у Кандыбы, ни разу не встречался в Подгорцах ни с Гусаком, ни с Приськой. Приходил всегда как стемнеет уже и не улицей, а огородами, крадучись. Поэтому неожиданная встреча с Гусаком сейчас Грицька даже немного встревожила. Не то чтобы он боялся его. Еще с прошлогодней встречи с ним знал, что за человек. Не из тех, что на рожон сгоряча полезет. Но сделать тайком пакость какую вполне способен. И наверняка сделает — в отплату за унижение его казацкого достоинства, которое претерпел от него в то зимнее утро. Какую пакость? Да шепнет ветробалчанской полиции об этом его посещении Кандыбы, и уж неприятностей не оберешься! Поэтому Грицьку и не хотелось, чтобы Гусак его узнал. Решил уже молча отойти в сторону, побродить где-нибудь с часок. А к тому времени, может, Приська загонит мужа спать в хату. Хотел и не мог двинуться с места. Как и тогда, на мосту, не пустил его стыд. Сердце вдруг преисполнилось возмущением собой и какой-то просто безрассудной дерзостью. Грицько сделал несколько шагов и сел на колодах рядом с Гусаком.

— О! — с притворным удивлением сказал он. — А я тебя, Гусак, и не узнал сразу.

— Разбогатею, значит! — ответил Гусак.

— И кто бы говорил! — подал голос от перелаза часовой, затем подошел и тоже сел на колодах, пристроился к Грицьковому кисету. — «Разбогатею». Да у тебя и так денег — куры не клюют!

— А ты считал?

— Нехитрая штука и, посчитать! — Он помолчал, пока свертывал цигарку, а потом продолжал: — Каждый месяц раза два в город мотаешься? Мотаешься. С продуктом всяким, а оттуда — с товаром. Одних иголок сколько этим разом привез? Да платков, да печатного мыла?.. А что ни иголка — то и яйцо, что ни кусок мыла — то и фунт масла, а то и кусок сала. Какая ж девка устоит против такого соблазна и не стащит у матери из кадки!

— Э, не завидуй, Свирид! — сказал Гусак, щелкнул зажигалкой — дал прикурить обоим. — Хреновая нынче коммерция. Одну езду взять, пока до Полтавы той доберешься… Да еще как! Коль не на крыше вагона, то на буфере. На ветру, на сквозняках. В вагон боязно — сыпняк, да хоть бы и отчаялся, не протолкнешься… Нет, завидовать нечему.

— А я и не завидую. Чай, вижу: от самой весны через те сквозняки из чирьев не вылазишь!

— Вот же. Да и в самой Полтаве — идешь по улице, а душа в пятках. Каждого немчуры боязно: а что, ежели заподозрит лесовика в тебе, в документе ж видно, из какой волости. На всю губернию слава уж пошла. Докажи ему, что ты не верблюд. Нет, надо с этим делом кончать. Побаловался трошки…

— Не бреши! — добродушно сказал Свирид. — А амбар для чего строишь, если не под лавку? Зачем дверьми на улицу? — И кивнул головой на амбар рядом.

— Так это твой двор? — почему-то удивился Грицько.

— Отцовский пока что. А ты чего к нам забился? К Кандыбе?

Грицько, еще подходя к колодам, предвидел такой вопрос и в ответ ничего лучшего придумать не мог: не к Кандыбе, мол, а к Цыбулько. За справкой. Ведь все ревкомовские архивы сюда вывезли. Потерял отец квитанцию об уплате денег в земельный комитет за бревна, вывезенные из леса зимой. И теперь волость требует, чтобы возвратили все дерево. Или квитанцию предъяви. Не знаю, вызволит ли Цыбулько.

Кто знает, поверил ли Гусак ему, но сказал:

— Ну а чего ж. Напишет, печать поставит. А пометит задним числом. Но погодь, чего же мне Приська говорила… — и умолк, насторожился. Прислушался и часовой, потом вскочил и отошел к воротам.

Во дворе послышались голоса, и высокий тенорок крикнул: «Свирид, открывай ворота!» Часовой открыл ворота. И со двора выехала пароконная бричка, полная людей. Двое сидели на заднем сиденье, двое — на передке, рядом с кучером сидел человек с винтовкой, зажатой между колен. Завернули к площади.

Возле ворот осталось двое, и обоих Грицько сразу ж узнал — и долговязого Кандыбу и приземистого обладателя тенорка Цыбулько, бывшего секретаря волостного ревкома, который был сейчас при Кандыбе одновременно и адъютантом и начальником штаба. Часовой негромко что-то доложил им. «Где же он?» — спросил Кандыба.

А Грицько уже подходил к ним. Пожал руку тому и другому.

— Очень кстати, — сказал Кандыба, но в голосе не чувствовалось привычной для Грицька приветливости. — А то уж собирался завтра гонца посылать.

— Что такое?.. — насторожился Грицько.

— Партийное собрание назначено на завтра, на утро. Общее для обеих фракций. А потом — сбор всего отряда. Про несчастье с Невкипелым Тымишем слыхал?

Грицько сказал, что встретил Захара с Орисей по дороге сюда. А до этого слышал от одной ветробалчанской женщины, вернулась нынче из города. Хотя душа и до сих пор не может поверить в это.

— Как же это случилось, беда такая?!

— Да кто же из нас был при том! — И уже на ходу: — У самого голова как не треснет от дум, а не могу уразуметь, как это стряслось!

— А эти, что приезжали?

Кандыба даже остановился, пораженный, пристально глянул на Грицька.

— А ты это откуда взял? Ну… что они могли больше нас знать про Тымиша? Откуда ты знаешь, кто это был?

— А я и не знаю, просто догадываюсь, что начальство какое-то, — ответил Грицько, очень удивленный таким поворотом разговора и тоном Кандыбы. Хотел было пояснить, почему догадался: кто же, кроме партизанского начальства, осмелился бы «мылить шею» Кандыбе! Но тогда нужно будет сослаться на загадочную реплику Гусака: «Не мылкое, видать, мыло!», а выступать в роли легкомысленного собеседника Гусака, неспособного даже пустую его болтовню пропустить мимо ушей, ему совсем не хотелось. И он ничего не прибавил больше. Наступила довольно долгая пауза, и наконец Кандыба ее нарушил:

— Не ошибся. Это были из партизанского штаба. В Зеленый Яр поехали.

О зональном партизанском штабе и личном его составе знали в отряде кроме Кандыбы лишь командиры сотен, в том числе и Грицько Саранчук, хотя и не все знали его постоянное местопребывание. Собственно, в какой-то мере Гудзий, как агроном князевского сахарного завода, а стало быть, и житель местечка Князевка, самым уже этим фактом давал пищу любопытным для догадок, но в Подгорцах мало кто и знал, где он живет и работает, ибо свекловодов тут не было совсем, да не было их и среди партизан, собравшихся из нескольких волостей, — бедноты преимущественно. Ведь свеклу сеяли для сахарного завода только крепкие хозяева — с ними он и имел дело. К тому же, для большей конспирации Гудзий, когда бывал здесь, приезжал всегда не на своем очень приметном «выезде» — пегого коня и двуколку он оставлял у своих родителей, в хуторке неподалеку от Зеленого Яра, а оттуда уж добирался сюда или пешком, а чаще, как вот и сегодня вместе с Кушниром, на Тургаевом транспорте.

— Поехали ночевать к Тургаю, — после паузы сказал Кандыба. — Погнушались нашей хлебом-солью. Ну да переживем.

— Но сам факт! — вмешался в разговор Цыбулько. — Теперь мне умысел Кушнира как на ладони. Не иначе, надумал, а завтра, наверно, и попытается…

— Пусть пытается! — не дал и договорить Кандыба. — Не он меня ставил командиром отряда, не ему меня и снимать. А на хлопцев своих я полагаюсь как на каменную гору: не подведут! Правда, и я не дам в обиду никого из них. Пускай чего угодно пришивает мне.

— Да уж куда больше пришивать! — словно сушняка подкинул в костер Цыбулько. — Ежели и так — и от классовой линии уклонился, и в национализме украинском погряз…

— Ну да! Раз ты не в нашей партии, а в другой — неважно в какой именно, эсдек или эсер, правый или левый, для него, как для некоторых китайцы, все на одно лицо; так и здесь, все националисты закоренелые, без пяти минут не петлюровцы. Смешно сказать, до такого слова, как «сотня», придрался: почему не рота? Как в других отрядах? «Сами хлопцы, говорю, так захотели». Так он на это знаешь что сказал?.. «А ежели твои хлопцы захотят шлыки на шапки себе нацепить, так ты и на это согласишься?»