Чтение онлайн

— Вот каналья! — даже со стула вскочил Кушнир и, раздраженный, заходил по комнате из угла в угол. Вдруг остановился против Гудзия и пристально посмотрел на него. — А может, ты, Яковлевич…

— Нет, — не дал даже закончить тому фразу. — И чего бы ради стал он меня посвящать в свои тайные намерения, коли уж решил скрыть от штаба? Невысокого ты мнения обо мне, Григорович! Если бы я знал о том, как бы я мог не доложить штабу? Хотя это, конечно, нисколько не обязывало бы меня соглашаться с твоей характеристикой Кандыбиной операции как абсолютной авантюры. Почему авантюра? Из рассказа Петра Максимовича видно, что подготовлена операция была неплохо. А что провалилась, то совсем не потому. Не убереглись от провокатора. Но ведь от этого никто не застрахован.

— «Не убереглись»! Еще удивляться надо, что случилось это только теперь, а не месяц, а то и два тому назад. Сам себя обрек на это. С самого начала. Недаром меня все время беспокоили его сомнительные связи, его неразборчивость в подборе людей, легкомысленное доверие к людям явно сомнительным. Ну кто, например, может поручиться хотя бы и за того же Теличку? Что, устроившись приказчиком у помещика Погорелова, пускай даже и с ведома Кандыбы, служить будет нам, а не против нас? Или Саранчук? Председатель «Просвиты», то ли муж, то ли любовник такой махровой националистки, как Ивга Мокроус? Наверно, не только любовь связывает их. Неужто мало этого, чтобы поостеречься? Куда там! Как личное оскорбление принял мое предостережение на этот счет. Да и в самом отряде, наверно, есть немало таких, — Он снова заходил по комнате, а на ходу говорил отрывисто, под ногу, отчего слова звучали резко и категорически. — Одним словом, не будет толку ни из его отряда, ни из него самого как боевого командира, пока будет сиднем сидеть в своих Подгорцах. Ведь он до сих пор наполовину человек гражданский, считает себя все еще председателем волостного ревкома на своем пятачке размером в один сельсовет.

— А может, это не так уж и плохо, — заметил Смирнов.

— Нет, это плохо. Нам нужен боевой командир, чьи помыслы были бы направлены на вооруженную борьбу с оккупантами и ни на что больше! — возразил Кушнир. — Надо что-то решать с ним… Или вот еще — Злыдень. Кто он такой? Недавний синежупанник. И довериться ему в таком ответственном деле! Немецкий язык хорошо знает. Мало ли что! А теперь и ломай себе голову: несчастный случай это или что-то другое? Каким он чудом выскочил из беды, когда был вместе с Невкипелым? Чудес в природе не бывает!..

Смирнов категорически отвел подозрение Кушнира в отношении Злыдня как явный абсурд. В противном случае зачем бы державной варте разыскивать его? Рассказал про секретный разговор наедине инспектора уездной державной варты Лиходея с тем самым провокатором по фамилии или по кличке Пашко, случайно подслушанный… Не хотел отпускать его из города, так как никто, кроме него, не знает Злыдня в лицо.

Но обстоятельно рассказать о Злыдне Смирнов ничего не мог. Сам в Славгороде не виделся с ним. Узнал о нем от Шевчука перед самым отъездом, — что он в городе, скрывается у своего родича, где-то на Занасыпе. Хотел было даже отложить поездку, но Шевчук настоял, чтобы возвращался в Князевку немедленно. В сложившейся обстановке, в связи с этим провокатором, каждый упущенный час может очень дорого стоить нам, и не только для Кандыбы и его отряда, а возможно, и для самого штаба, если он пронюхал про штаб — кто в его составе и его местопребывание. Поэтому нужно во что бы то ни стало обнаружить его и обезвредить.

Напряженное молчание несколько минут царило в комнате. Нарушил его Кушнир.

— Да, натворил делов бесов Кандыба. Для паники оснований нет, но есть все основания для тревоги. И не будем испытывать судьбу — разойдемся сейчас. А соберемся вечером на том берегу. И ночевать дома не будем. Надо предупредить жену Середы. А Мирославу Наумовну мы еще, наверно, там застанем. Поедем, Яковлевич, завтра в Зеленый Яр. Как твоя «беда», в порядке?

В своем распоряжении Гудзий для выездов по его «парафии» в округе — к подопечным своим селянам, свекловодам, законтрактованным сахарным заводом, имел свой выезд — бедарку и престарелого мерина. И не так престарелый, как ленивый: сколько погоняешь, столько едешь. Поэтому Гудзий не очень любил этот способ передвижения, предпочитал хождение. Но, когда нужно было с кем-нибудь из товарищей вдвоем или хотя и самому, но с какой-нибудь поклажей — литературой или взрывчаткой, — брал из заводской конюшни своего Шайтана и запрягал в «беду».

Так было и в этот раз. На другой день, накануне троицы, не дожидаясь конца рабочего дня, получив у своего приятеля — мастера по ремонту — разрешение на троицу съездить домой, в Новомосковск, Кушнир, оставив «на хозяйстве» Смирнова, вместе с Гудзием выехал из Князевки.

Черная весть о казни немцами Тымиша Невкипелого в Славгороде пришла в Ветровую Балку вместе с гурьбой опечаленных женщин, вернувшихся тихим и ясным предвечерьем под троицын день из города, где они проведывали своих мужей в тюрьме. Отправились они из дому еще вчера, ведь без малого сотню верст в оба конца не одолеть в один день. И заночевали в городе кто где: у родственников, у знакомых. А Ульяна, жена Омельки Хрена, — у своей подруги Горпины. От нее и узнала. А потом рассказала и своим спутницам. И всю дорогу, хотя у каждой была своя беда, не выходил у них из головы Тымиш. Их мужья хотя и в неволе тяжкой, но живы, слава богу, а он, сердешный… Горевали, и чем ближе к дому, тем больше, — как эту весть родным его сообщить. И договорились наконец, что не кому иному выпадает это сделать, как самой же Ульяне — она своими ушами слышала. А все остальные первое время должны помалкивать.

Однако, как видно, не все сдержали свое слово. Не успела Ульяна забежать на минуту домой, с детьми управиться, прежде чем идти к Невкипелым, а все село уже знало эту страшную новость. И даже сюда, в имение, пришла эта весть. Выходя из хаты, Ульяна на пороге столкнулась с Теличкой Антоном, и он тут же стал расспрашивать про Тымиша: кто ей сказал об этом? Был очень встревожен, хотя и старался скрыть от нее свое волнение. Ульяна не выдала, конечно, Горпину, помня их взаимную неприязнь и неприятную историю с арестом Власа. Сказала, что услышала возле тюрьмы, от людей незнакомых, не то из Песков, не то из другого какого села их волости, которые знали в лицо Тымиша и будто сами видели еще до того, как они были сняты с виселиц. «Они? — вздрогнул Теличка. — Значит, не одного его схватили, а обоих?» И на этом прервал расспросы и как-то сразу сник. Через некоторое время, когда он исчезнет при довольно загадочных обстоятельствах из имения, Ульяна не раз вспомнит этот разговор с ним и его удивление — «обоих?». Почему он сказал «обоих»? Откуда он мог знать, что было их двое, а не один или, скажем, трое? Но это уж было потом. А в тот вечер Ульяна не обратила на это внимания. Она охвачена была иными мыслями — о встрече с родными Тымиша.

Окончив разговор с Теличкой, она сразу же отправилась в Новоселовку. Еще по дороге из города Ульяна обдумала все до мелочей. Что не пойдет напрямик через парк, куда было ближе, а через плотину, чтобы прежде зайти к Гармашам — тете Катре сказать и о зяте Тымише, и об Артеме, что был в Славгороде, ночевал у Горпины и Власа. А потом уж с нею вместе пойти утешать Орисю и старую Невкипелиху. Но теперь уж не уверена была Ульяна, есть ли смысл в этом: навряд ли Катря Гармаш будет дома сейчас, когда уж на селе стало известно об этом. И все же пошла кругом, через плотину, — по крайней мере, еще хоть немного оттянуть тяжелую минуту — рассказ свой и расспросы родных Тымиша обо всем, что слышала о нем.

На плотине и догнал ее Грицько Саранчук — ехал парой своих лошадок с поля и, как видно, ничего еще не знал про Тымиша. Поравнявшись с нею, спрыгнул с грядки телеги и после «доброго вечера» стал расспрашивать об Омельке. Стало быть, знал, что была с женщинами в городе. И хотя ничего особенного в этом не было, что знал, ведь мог и совершенно случайно об этом услышать, и если бы не встретился вот сейчас, тоже случайно, с нею, то вряд ли пришел бы домой к ней с расспросами про Омелька, Ульяна не хотела сейчас думать так. А почему не пришел бы? Хоть и не были большими друзьями, но и не чуждались. А с рождественских святок, с тех пор как Грицько стал головой «Просвиты», а ее Омелько был избран в члены правления этого товарищества, часто встречаясь на собраниях, они даже сблизились. Нет, право, судьба Омелька не была безразлична для Грицька. Да и в голосе его, когда расспрашивал, звучали беспокойство и сочувствие к нему. И Ульяна прониклась искренним дружелюбием и неожиданной для нее самой откровенностью. А может, еще и потому, что никому до сих пор — у женщин-спутниц своя у каждой беда, не до того им было! — не рассказывала о муже. Хотя бы ради одного сочувствия ее горю.

Не застала уже она Омелька в тюрьме. Недели две тому вывезли с другими осужденными на каторжные работы в Германию — на шахты, видимо. На сколько лет — и не дозналась толком. Такие лютые и тюремщики были в этот раз после того, как случилось в городе за несколько дней перед тем… Грицько спросил: «А что же случилось?» Да офицера же ихнего кто-то повесил ночью. На базарной площади, на одной из тех виселиц, с которых сняли партизан. Как выяснилось, Грицько ничего не слыхал об этом. И не диво: в газетах об этом не было, а из села никто в город не ездил в последние дни. Они, несчастные женщины, и были первыми.

— Так ты и про Тымиша ничего не слыхал? — и невольно остановилась. Остановился и Грицько и как будто понял уже, о чем речь. И не хотела душа верить тому. Порывисто шагнул к Ульяне и схватил за плечи:

— Да говори же!

— Повесили Тымиша немцы, — тихо сказала Ульяна, высвобождаясь из его рук, ведь могли увидеть люди: и позади с пригорка спускались, возвращаясь с поля, и впереди из ворот вышли Катря Гармаш с обеими невестками и как раз глянули в эту сторону, привлеченные стуком колес на плотине. Одета была мать не по-будничному и в черном платке на голове. Ульяна крикнула: — Тетя Катря, подождите! — и, не сказав Грицьку больше ни слова, бросилась к ней.