Чтение онлайн

Когда все танцы и игры были окончены и танцовщицы, акробатки и музыкантши снова удалились, Аспазия сказала:

— Как мне кажется, то, что мы видели, доставило нам всем одинаковое удовольствие и все одинаково согласны относительно этого чувства, тогда как, когда дело шло об уроках мудрости, вы не могли согласиться. И тот опыт, о котором ты говорил, Сократ, сделан… Мне кажется, что гости Гиппоникоса расположились так, что это опасно для общества и благоприятствует тайным заговорам: я уже много раз замечала, что Фидий и Иктинос то и дело шепчутся между собою, что касается Кратиноса, то я видела его, чаще чем это нужно, склоняющимся к уху его соседа, Полигнота. Властью царицы празднества, я приказываю всеобщую перемену мест!

— Прекрасно! — согласились весело настроенные гости, мы охотно повинуемся.

После того, как приказание было выполнено, Аспазия оказалась рядом с Сократом, на которого соседство очаровательной женщины, производило успокоительное и примиряющее действие.

Однако старый Анаксагор не мог спокойно смотреть на своего друга, так постыдно сложившего оружие. Поэтому, осушив кубок, он воскликнул:

— Я хочу обменяться с тобой, о Протагор, еще несколькими словами, ибо чувствую себя еще не на столько слабым, как удрученный годами Приам, чтобы дрожа смолкнуть перед юной мудростью.

— Остановись! — вскричала Аспазия, — если ты хочешь говорить многозначительные речи, то позволь предварительно воспользоваться правом царицы празднества и приказать подать благоуханное хиосское вино, которое еще более облегчит тебе речь.

Аспазия приказала налить знаменитейшее из всех греческих вин. Кубки были вновь осушены и с этой минуты в кругу гостей не осталось никого, кто не чувствовал бы на себе воодушевляющего могущества Диониса.

Анаксагор осушил свой кубок и начал что-то говорить о счастии, о добродетели, о всеобщем мировом разуме…

Аспазия попросила его выпить еще кубок, он выпил, и речь мудреца сделалась еще непонятнее. Он начал бормотать и клевать головой, затем она окончательно упала на грудь и, через несколько мгновений, старик спокойно заснул. Веселый смех раздался между гостями.

— Что ты сделала, Аспазия! — кричали они, — последний боец за строгую мудрость обезоружен тобою.

— Выпьем за счастье и веселье! — отвечала Аспазия. — Строгой мудрости нужно отдохнуть… Посмотрите, как красиво его спокойное лицо, я предлагаю, чтобы мы все сняли с себя венки и покрыли ими спящего, украсив таким образом, столь прекрасную и мирно заснувшую мудрость.

Все согласились исполнить предложение Аспазии, и через несколько мгновений голова мудреца исчезла под цветами.

Так шло празднество в доме Гиппоникоса, оживленное дарами Вакха и прелестью милезианки.

Под конец пира поднялся блестящий Протагор:

— Царица празднества, Аспазия, уступила мне свое место, и я пользуюсь этим, чтобы на мгновение присвоить себе ее права и просить вас выпить последний кубок в честь самой Аспазии. Она высоко держала скипетр удовольствия и, играя раздавала развлечения, с кубком в руках, шутя одержала победу над суровой мудростью, с помощью прелести ума, с помощью Эрота и Харита победоносно боролась против врагов и, своим юношеским огнем, победила седую голову мудреца, погребенную под цветами. Но тихое опьянение безопасно для благородных греческих умов: оно не давит голову, а выступает, как роса, на листьях венков, которыми мы украшаем наши головы. Итак, осушим последний кубок в честь прекрасной и мудрой царицы празднества — Аспазии!

Все участвовавшие в празднестве, присоединились к этому тосту и столпились вокруг Перикла и Аспазии.

Когда последний кубок был осушен, гости попрощались друг с другом, оставив дом Гиппоникоса уже на рассвете.

— Доволен ли ты избранием меня царицей празднества? — спрашивала Аспазия, оставшись вдвоем с Периклом.

— С сегодняшнего дня я еще более удивляюсь тебе, — сказал Перикл, — но не боишься ли ты, что я немного меньше люблю тебя?

— Почему? — спросила Аспазия.

— У тебя для каждого есть что-то, — отвечал он, — но что остается для Перикла?

— Я сама, — отвечала милезианка.

Он поцеловал ее, а она крепко его обняла.

— Я не знаю, — сказал Перикл, прощаясь с нею, — что мне делать: заняться, кипучей деятельностью, расставшись с тобою, или же, предаваясь идиллическому спокойствию, наслаждаться медовым месяцем?

— Может быть, случится то или другое, или то и другое вместе, — отвечала Аспазия.

В это утро милезианка закрыла свои усталые глаза с сознанием, что она еще более приблизилась к своей цели. Она вспоминала тот день, когда со стыдом должна была бежать из дома Перикла, вспоминала гордую Телезиппу, так дорожившую своим владычеством у домашнего очага, она говорила себе, что ее план близок к осуществлению, что она восторжествует и водрузит знамя свободы на развалинах старых обычаев и предрассудков.

— Проходя на днях мимо статуи богини Афины на Акрополе, — говорил старый Каллипид, в толпе, собравшейся на Пирейском рынке, — я видел, что богиня покрыта целой тучей жуков. Это предвещает мир, сказал я себе, но, на следующий день, незадолго до народного собрания, через Пникс перебежала ласка…

— Не предсказывай несчастья, старик, — перебил его голос из толпы.

— Самос станет искать себе других союзников, — возразил старик, — это вызовет против нас возмущение. Спарта может вмешаться и разгорится общая эллинская война. Какое нам в сущности дело, самосцы или милезийцы завладеют Приной!

— Мы должны защищать честь Афин, — с жаром вмешался один юноша. — Самос и Милет, как принадлежащие к союзу, должны представлять свои споры на решение Афин, как главы союза. Самос отказывается, поэтому Перикл в ярости от самосцев…

— И в своей ярости выпросил у народного собрания себе в помощники мягкого и кроткого Софокла! — смеясь сказал один.

— Это благодаря «Антигоне»! — раздалось несколько голосов.

— Он поступил справедливо — да здравствует Софокл!

— Вы ничего не знаете, — сказал, подходя цирюльник Споргилос, которого любопытство привело в гавань. — Вы не знаете, как устроилась вся эта самосская история и кто в сущности завязал ее…

— Да здравствует Споргилос! — раздались голоса. — Слушайте Споргилоса — он принадлежит к числу тех, кто утром знает о чем говорили ночью Зевс с Герой.

— Пусть моя ложь обрушится мне на нос! — воскликнул Споргилос, — если то, что я теперь скажу, не чистейшая истина. Милезианка Аспазия околдовала Перикла, я отлично это знаю, но слушайте: на следующий день, после того как сюда прибыло милезианское посольство, я стоял на рынке и увидел послов, которые оглядывались вокруг, как желающие что-то спросить. Действительно, один из них подошел ко мне и сказал: «Эй, приятель, не можешь ли ты указать нам жилище молодой милезианки Аспазии?» Эти люди вероятно думали, что я не знаю, кто они, но я их узнал бы уже по одним их манерам и дорогим костюмам, если бы не видел их раньше. Я любезно подробно описал дорогу к дому милезианки, они также любезно поблагодарили меня и направились по пути, указанному мною. Начинало уже смеркаться; все они проскользнули в жилище милезианки. Замечайте хорошенько: послы, говорю я вам, втайне вели переговоры с милезианкой, она же сумела возбудить в Перикле негодование против самосцев.

— Вы правы! — воскликнул один из слушателей, Споргилос действительно знает о чем разговаривал Зевс с Герой. Но смотрите, вот идет Перикл и Софокл; они без сомнения разговаривают о новых обязанностях последнего.

В самом деле, Перикл и Софокл ходили между колоннами, погруженные в серьезный разговор.

— Ты поразил афинян, — говорил Софокл, — Перикла считали способным на что угодно, только не на это… Так погрузиться в самое мирное занятие: в любовь к прекрасной Аспазии…

— Друг мой, — улыбаясь отвечал Перикл, — можно ли удивляться, что стратегу не дают покоя лавры, приобретенные его друзьями кистью, стилосом и резцом? Уже давно, признаюсь тебе, испытывал я внутреннее беспокойство, мне казалось, что я один праздней, среди людей деятельных и цепи, связывавшие меня, казались мне почти постыдными.