Чтение онлайн

— Разве ты желала бы другого, Аспазия? — спросил он. — Разве ты не смеялась постоянно, как над рабством, над браком и не смотрела на женские покои афинян иначе, как на тюрьму?

— Я не помню, Перикл, — возразила Аспазия, — чтобы ты когда-нибудь спрашивал меня, что я выберу: положение гетеры или жены афинянина?

— А если бы я это сделал, — сказал Перикл, — если бы я задал тебе этот вопрос, какой ответ дала бы ты?

— Я сказала бы тебе, — отвечала Аспазия, — что я не желаю выбрать ни того, ни другого, что добровольно я не сделаюсь ни гетерой, ни женою афинянина.

Перикл был озадачен.

— Женою афинянина… — повторил он. — В таком случае ты осмеивала не брак вообще, а только афинский брак? Скажи же мне, где существует идеальный брачный союз, который заслужил бы твое одобрение?

— Этого я не знаю, — ответила Аспазия, — думаю, что идеала не существует, но я ношу его в себе.

— А что нужно было бы, чтобы осуществить то, что ты носишь в себе? — спросил Перикл.

— Всякий брак должен основываться на законах свободы и любви.

— А что должен был бы я сделать, — продолжал Перикл, — чтобы осуществить этот идеал?

— Ты должен был бы дать мне все права супруги, не отнимая у меня ни одного из тех прав, которые до сих пор давал мне, как твоей возлюбленной, — отвечала Аспазия.

— Ты желаешь, — сказал Перикл, — чтобы я развелся с Телезиппой и ввел тебя, как хозяйку моего дома — это для меня понятно, но я не понимаю остальной части твоих требований: что понимаешь ты под правами, которых я не должен отнимать у тебя?

— Прежде всего право не признавать между мною и тобою никакого другого закона кроме любви, — отвечала Аспазия. — В таком случае я буду равна тебе как возлюбленная, а не раба. Как супруг — ты господин дома, но не мой. Ты должен довольствоваться одним моим сердцем, не стараясь заковывать в цепи мой дух и принуждать меня к скучной бездеятельности и праздному одиночеству женских покоев.

— Ты хочешь принести мне в дар свое сердце, — сказал Перикл, — а твой ум не ограничивался бы четырьмя стенами, чтобы жизнь происходящая вне дома была бы и твоею жизнью.

— Ты понял меня! — вскричала Аспазия.

— Но, — сказал Перикл, — уверена ли ты, что попытка подобного союза, осуществима не только с точки зрения предрассудков, но и с точки зрения самой любви?

— Если она кажется тебе невозможной, то кто принуждает нас делать ее? — улыбаясь возразила Аспазия, прижимая к себе друга с нежным поцелуем и начиная разговор о другом…

Путь к Самосу прошел незаметно. Отдав некоторые приказания флоту, Перикл снова сел на триеру, чтобы идти в Хиос.

— Как! — шутливо воскликнула Аспазия, — ты чувствуешь столь сильное желание снова увидать одну из прежде любимых тобою красавиц, которая насколько я знаю, живет на Хиосе, у поэта Иона!

На этот раз спутником Перикла был Софокл, немало удивленный, найдя милезианку, в хорошо знакомом мужском костюме на корабле Перикла. Она снова была очаровательным юношей, тайна которого была известна только немногим.

На Хиосе, жители которого считались богатейшими людьми во всей Элладе, жил трагический поэт Ион, родом хиосец, трагедии которого принесли ему в Афинах много лавров, хотя, может быть, при первом представлении он приобрел расположение афинских граждан несколькими бочками хиосского вина, которое раздал народу. Он был, как уже доказывает его щедрость, одним из богатейших людей в Хиосе и пользовался большим влиянием на своем родном острове.

У Перикла с Ионом испортились отношения с тех пор, как они оказались соперниками в борьбе за сердце прекрасной Хризиллы, и поэт был все еще настроен против Перикла, хотя красавица стала его возлюбленной и последовала за богачом на его родину.

Перикл сожалел о дурных отношениях со своим бывшим соперником, так как желал добиться от хиосцев многих уступок в пользу афинян и опасался, что влиятельный Ион поддастся личному нерасположению.

Софокл взялся примирить Перикла с Ионом и, так как никто лучше поэта не был способен на роль посредника, то и эта попытка удалась ему настолько, что Ион сейчас же пригласил Перикла к себе вместе с Софоклом и считал за честь угощать у себя обоих афинских стратегов.

Перикл мог пробыть на Хиосе только одни сутки и после того, как большая часть дня была посвящена политическим переговорам, они отправились в дом богатого хиосца. Аспазия настояла, чтобы ей позволили следовать за ними, на этот раз переодетой рабом.

Перикл согласился на переодевание Аспазии, видя причину этого желания в любопытстве своей подруги увидеть Хризиллу.

Ион жил в своем имении на очаровательном морском берегу, который был окружен цветущими виноградниками.

Хозяин повел гостей на террасу, у подножия которой расстилалось голубое море и с которой представлялся очаровательный вид. Когда гости насладились видом, он пригласил их опуститься на мягкие подушки и велел подать освежительное питье в серебряных кубках.

Хризилла присутствовала при приеме гостей. Она еще цвела как роза, но ее тело, среди богатой жизни на Хиосе, стало несколько дородным, чем тонкий вкус афинян не мог не быть слегка покороблен. Она походила на гордую, вполне развившуюся розу, но роза есть роскошнейший и благоуханнейший, но не прекраснейший из цветов.

Ион, который был в сущности человек добрый и любивший повеселиться, принял Перикла с непритворным дружелюбием. Он поднял кубок со своим лучшим вином за благоденствие Перикла и Софокла.

Пир удался на славу, было много тостов и шуток. Близился вечер, запад окрасился пурпуром. Гости Иона с восторгом вдыхали в себя освежающий вечерний ветерок, поднимавшийся с моря, и когда хозяин приказал снова наполнить кубки, поверхность серебряных кубков сверкала, как будто окрашенная пурпуром заходящего солнца.

Перикл не позволял никому наполнять своего кубка, кроме приведенного им с собою раба, который исполнял свои обязанности с грацией, привлекавшей внимание Иона, прелестной Хризиллы и остальных гостей, пораженных красотою юноши, который, наливая своему господину, наливал также и Софоклу, что поэту доставляло видимое удовольствие. Взгляды, разгоряченные Дионисом, сверкали ярче и маленький шутливый бог любви пробудил в присутствующих легкую ревность: Перикл находил, что его друг, Софокл, слишком мало уважает тайну прекрасного раба, а последний, со своей стороны, слишком охотно наполняет кубок поэта. Что касается Аспазии, то ей казалось, что взгляд Хризиллы слишком часто встречается со взглядом Перикла и что он слишком долго глядит на подругу Иона. Но скоро все изменилось: вначале Хризилла действительно искала взгляда Перикла из чисто женского тщеславия, желая испытать силу своей прелести над человеком, который некогда был влюблен в нее, но потом она заметила красивого раба, привлекшего на себя взгляды всех и который, как казалось Хризилле, бросал на нее страстные взгляды, и наконец ему удалось окончательно овладеть вниманием подруги Иона в чем ему помог Софокл.

Во время очередного тоста, получив из рук прекрасного раба кубок, поэт сказал:

— Я в первый раз должен пожаловаться, что ты невнимательно исполняешь свои обязанности: в этом вине я вижу соринку…

Юноша, улыбаясь, хотел пальцем снять соринку приставшую к краю.

— Такие вещи нельзя снимать пальцами, надо просто подуть, — сказал Софокл.

Он подвинул рабу кубок держа его таким образом, чтобы почувствовать дыхание и мягкий локон юноши, наклонившегося сдуть пушинку. Приняв кубок, Софокл прикоснулся губами к тому самому месту, до которого дотронулось дыхание розовых губок.