Чтение онлайн

В холле ещё гремел хор, но теперь пели тише: люди сами расступались, видя «гребёнку» из метёл. Несколько тыкв попробовали свернуть к столам — завхоз сухо чиркнул щетиной по полу, оставив пыльную полоску, и увёл их обратно в общий поток. Мы протолкали волну к парадной, дальше — через двор. Ветер помогал: тянул прутья, шуршал ими, шептал за нас «вон, вон».

У ворот, где всё началось, нас ожидала ещё одна проблема: калитку пытались закрыть и открыть одновременно — слишком много желающих попасть в ту или иную сторону побыстрее. Ректор лишь поднял ладонь — в петлях что-то щёлкнуло, створка сама пошла в сторону и застыла, прижатая невидимой подпоркой. Мы протиснули первую десятку, потом вторую, потом целый рыжий вал. Тыквы, оказавшись за оградой, заметно осмелели, попытались растечься в разные стороны — нам пришлось окружить их полукругом и активнее размахивать метлами, собирая их в тропу к центральной аллее.

Пот катился по лбу и по спине, но я старалась не обращать на это внимание. Это ведь такие мелочи по сравнению с рыжей армией.

— Я не подписывался на праздничную уборку, — попытался возмутиться Черниль, но на него зыркнули так многозначительно, что кот понял, что лучше заткнуться. Шкурка целее будет.

— До кладбища — тем же строем, — сказал Северин-Холодов. — Никто не бьёт. Щетина — ниже глаз.

— А если кто-то решит, что он мышь и проскочит? — поинтересовался завхоз.

— Тогда вы, — сухо кивнул ему ректор, — вспомните, как держать лопату.

Дорога до ворот кладбища заняла вечность и ещё чуть-чуть. Я шла и думала только о том, чтобы не дрожали руки: метла должна показывать твёрдость. В какой-то момент маленькая кривокрышечная — та самая насмешница — прижалась к щетине боком, проверяя, нет ли возможности проскочить. Я выдержала, глядя прямо перед собой. Она фыркнула… и послушно покатилась дальше.

Кладбищенская калитка встретила нас влажным железом и тем самым запахом — мокрая земля, свечи, мох. Внутри фонари сразу стали… тише. Не добрее, нет. Но как будто вспомнили, кто они и где их место. Мы довели поток до старых дорожек, где темнели пятна пролитого зелья, и там остановились. Ректор стукнул метлой в камень — раз, другой. Щетина сипло зазвенела.

— Всё, — сказал он. — Домой.

Тыквы послушались. Они разбрелись по аллеям, каждая — к своему камню, к своей ограде, к своему мху. Кривокрышечная остановилась у таблички, на которой дождём смыло половину имени, повернулась ко мне боком и слегка, почти ласково, ткнулась коронкой в прутья моей метлы. Будто признала мою правоту. Потом нырнула под железный крест и затихла. Семечки внутри еще немного шептались — и умолкли.

Мы отступили на шаг, затем на второй. Завхоз опёрся на древко и зажмурился. Декан боевого впервые за вечер отпустил кулаки. Ректор провёл ладонью по воздуху — и лёгкая, почти невесомая печать запечатала калитку, как ленточка на конверте.

— Неплохо, — тихо сказал он. — На сегодня — хватит.

Я только тогда поняла, как болят плечи, и как пахнет от метлы — дымком, полынью, осенью. Северин-Холодов посмотрел на меня поверх пучка прутьев, медленно кивнул.

— Рябина, метлу не сдавайте, — неожиданно произнёс он. — Завтра пригодится.

— А что завтра? — спросила я глупее, чем хотела.

— Завтра мы будем разбираться, что именно тут произошло, — многозначительно пообещал мне преподаватель, а меня буквально пробрало.

Утро пахло странно. Не просто воском и корицей, как принято в приличных заведениях после ночи Самайна, а ещё мокрой метлой, дымком и чем-то кислым, как будто кто-то забыл на подоконнике миску с тестом и оно за ночь убежало, обиженно хлопнув дверцей на прощанье. Я проснулась от того, что рука затекла — оказалось, я держала метлу, прижав её к себе, как плюшевого медведя. Черниль лежал прямо поперёк моего шарфа, как настоящий аристократ, и многозначительно посапывал.

Стук в дверь был деликатный, но настойчивый. Деликатность — потому что девичий корпус, настойчивость — потому что ректорский вызов и утро после бедлама, от которого наверняка поседела половина преподавательского состава. О том, какая ночка выдалась у завхоза, которому пришлось убирать ещё и последствия тыквенного хаоса, даже думать не хотелось.

— Мирра Рябина, в ректорскую, — сообщил голос старосты. — С котом. Банку с землёй не забыть.

— Прекрасно, — проворчал проснувшийся Черниль. — Я всегда мечтал, чтобы утро начиналось словами «в ректорскую».

Я решила промолчать и вместо этого отправилась умываться ледяной водой. Это, кстати, тоже было последствием тыквенной атаки. После этого нашла и натянула самые скромные полосатые носки, разумеется, не те, что пострадали, и прихватила с собой банку с землёй.

Староста с отсутствующим выражением лица ждал за дверью. Это ну совсем не радовало.

В ректорскую нас вели по коридорам, которые всё ещё думали, будто ночь не закончилась: в щелях дверей посапывал тёплый свет, ковёр на лестнице вздувался там, где по нему катались тыквы, а на перилах застыл тонкий глянец воска — не липкий, но настороженный. Лестничная статуя у входа в административное крыло покосилась на меня так, будто у неё есть к моей персоне персональные претензии.

Ректорская встречала как всегда — прохладой, порядком и тишиной, в которой любое шевеление бумаги звучит угрожающе. Ректор сидел у окна, тонкий и прямой, как шпиль, и аккуратно подталкивал к краю стола чернильницу, чтобы она стояла ровно на отведённом ей месте. По правую руку от него стоял декан боевого, непричёсанный, с видом человека, который не признаёт ясность утра до третьей кружки кофе. По левую — траволог, растирающий пальцами невидимую пыльцу; завхоз с блокнотом, библиотекарша с зажатой под мышкой «Сводом поминальных формул»; и, разумеется, Северин-Холодов — затаённый лёд, тонкая линия рта, взгляд в никуда, то есть на меня.

— Рябина, — кивнул ректор. — Присаживайтесь. Кот — тоже. Банку — сюда.

Я поставила банку на зелёное сукно, почувствовав, как внутри меня что-то тоже дёрнулось и стало ровно. Всё-таки банку я собирала не ради неприятностей, а ради науки. Я всё ещё хотела зачёт. И стипендию. И чтобы Северин-Холодов не смотрел на меня как на проблему, а смотрел… как-нибудь иначе.

Вот только, судя по всему, ничему из этого не было суждено сбыться.

— Порядок заседания, — сухо произнёс ректор. — Первое: установление факта нарушения комендантского часа и запрета посещения кладбища. Второе: анализ содержимого образца, изъятого у студентки Рябиной. Третье: выявление причин происшествия. Четвёртое: решение о дисциплинарных мерах.

— Пятое, — не удержалась библиотекарша, — вернуть на место мои закладки, их утащили и съели тыквы. Я сама одна не смогу этого сделать! Это годы работы!

Я содрогнулась и даже на мгновение подумала о том, что лучше уж, чтобы меня выкинули из академии.

— Заключительным пунктом, — продолжил ректор, будто и не слышал, — обсуждение последствий для учебного процесса. Начнём. Северин-Холодов?

Кир Северин-Холодов посмотрел на меня многозначительно и отчитался ректору о том, как застукал меня и кота на горяченьком. Точнее, на кладбище ночью, в обход запрета и прочего. Я скорбно поджала губы. Оправдываться было просто бессмысленно.