Чтение онлайн

Ректор покивал и многозначительно провозгласил, что факт нарушения установлен. Я и Черниль только печально вздохнули, окончательно понурив головы.

А дальше у меня потребовали банку с землёй.

Северин-Холодов не взял банку руками — он пододвинул к себе стеклянную пробирку, высыпал в неё часть земли, а затем пролил сверху неизвестный реактив. Над банкой вспух тонкий светлый контур — как если бы земля, скрытая внутри, отбрасывала невидимую тень. Эта невидимая тень состояла из слоёв. И, к моему растущему ужасу, слои были разными.

Что это вообще такое? Так быть не должно!

— Визуально, — сказал Северин-Холодов, и его голос отмерял расстояние между словами, как шаги по льду, — состав неоднородный. Верхний слой — свежая кладбищенская крошка с типичной примесью воска и сажи. Второй — следы стабилизатора огня. Такой используют для лампад и преподаватели для демонстраций горения. Его пролили первокурсники. Третий — наиболее интересный: зернистая фракция с запахом ладанной смолы и… мёда? Здесь примешано что-то, чего не могло быть в стандартной выездной лабораторной первого курса; кроме того, пролитое зелье определённо проклято и заговорено.

Траволог оживился так, будто его любимые черенки пустили корни на глазах.

— Мёд — широко используется в обрядовых смесях, — заговорил он быстро, — как носитель «сладкой памяти», притягивающий общественное внимание. В сочетании с ладанной смолой получается катализатор «сбора». Если это попало на тыквы… хм. Они могли счесть, что их зовут на праздник. С проклятьем или заговором сложнее, сами знаете: тут надо знать, кто именно и что делал, а мёд, как и свечи, просто впитывает то, что ему сказали.

— Я ничего подобного не делала! У меня вообще аллергия на ладанную смолу, об этом есть запись в личном деле! — тут же попыталась выкрутиться я. В самом деле, об этой аллергии стало известно из-за весьма печальной истории, которая упекла меня в лазарет на неделю!

— Ладанная смола вряд ли использовалась как намеренный ингредиент, слишком низкая консистенция, — отрезал Северин-Холодов.

— А кто у нас носит ладанную смолу на втором курсе? — оживился декан боевого, глядя не в список, а на меня, как будто такой вопрос я обязана знать лучше всех.

А мне начало становиться плохо, потому что я знала одну любительницу. Но не могла же она в самом деле? Или могла?

— Те, кто любят запахи дорогих свечей, — язвительно отозвалась библиотекарша. — И те, кто покупают их оптом во время распродаж. У меня есть списки.

— Это потом, — остановил её ректор. — Северин-Холодов?

— Слой четвёртый, самый тонкий, — продолжал он ровно, — отдаёт валерианой и газетной краской. Это уже не ритуальная алхимия, а бытовая. Но катализирует отвлекающий эффект: вещи начинают «играть», прыгать, вести себя как на ярмарке. В сочетании со стабилизатором огня и мёдом… мы получили то, что получили.

— Перевожу на человеческий, — вздохнул декан боевого. — Первокурсники пролили горючку для красивых огней. Кто-то сверху добавил «эй, все сюда!» и «давайте пошалим». На кладбище, где и без того тонко на Самайн.

— На кладбище, где в ночь Самайна каждый звук — как в рупор, — добавила библиотекарша. — И каждая тыква с огоньком — почти живое ухо. Нам ещё повезло, что ожили именно тыквы, а не все покойники!

Я сидела и глядела на банку, как на заваленную контрольную, в которой вдруг обнаружились уравнения, которых в ней изначально не было, и как они туда попали, совершенно непонятно. Я знала, что моё нарушение — моё. Я не отрицаю. Но это… это было уже чужое.

— Рябина, — сказал ректор, — подтвердите, что именно вы снимали пробу.

— Да, — ответила я. — У Скрябыча. Я сняла верхний слой дёрна… банку закрыла сразу. Никому не отдавала — до ночи. Мы сразу вернулись в общежитие после того, как тыкв выгнали, ну вы же сами видели…

— Кот, — перебил вдруг траволог, посмотрев на Черниля с подозрением доброго ботаника, который видел в своей жизни любую флору, но редко встречал говорящую фауну, а потому относился к ним с особым подозрением. — Вы никому не хвастались, где именно хозяйка будет брать землю? Например, в буфете за кусочек печёнки?

Черниль вытянулся в струнку и сделал вид, что его тут нет. Я медленно повернула к нему голову.

— Черниль? — тихо переспросила я.

— Я… считаю, — произнёс он тем голосом, которым обычно объявляют скучные завещания, — что поддержание дружелюбных отношений с соседями по парте иногда требует социального обмена. Да, я, возможно, сообщил одной… не самой неприятной однокурснице, что моя хозяйка, будучи выдающейся отличницей, выбрала для своей курсовой образец у Скрябыча. Но я был уверен, что она трусиха и на кладбище одна не пойдёт, тем более что это запретили делать.

— Имя, — сухо сказал ректор.

— Лика Смольская, — сказал кот. — У неё всегда на манжетах лёгкий запах смолы. И она носит дорогие свечи в шкатулке, чтобы не ломались фитили.

В комнате повисла тишина из тех, что умеют оборачиваться меловой линией вокруг имени. Библиотекарша что-то коротко пискнула от торжества документалиста, завхоз неопределённо хмыкнул, декан боевого усмехнулся углом губ, как человек, которому, похоже, наконец дадут законный повод вылить кому-нибудь на голову ведро воды. А я сидела и в молчании смотрела на фамильяра, который продал меня Смольской за кусок печёнки.

— Смольскую — в ректорскую, — тихо распорядился ректор. — Немедленно.

Пока староста летела исполнять приказ, Северин-Холодов вернул руку над банкой.

— Временные срезы, — сказал он. — Смотрите сюда. Стабилизатор — пролив между восьмью и девятью вечера, когда выездная лабораторная ещё не была закрыта. Ладанно-мёдовый слой — пролив около полуночи. Валериана с газетной краской — вероятно, чуть позже, ближе к часу. Рябина, вы пришли на кладбище в половине второго. Сняли образец уже со смешанными слоями.

— То есть меня, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — ждал подставной образец. Чтобы я наступила, увязла, и всё… получилось так, как получилось. И чтобы потом сказали: Рябина виновата.

— Вас хотели подставить, — подтвердил декан боевого. — И с фантазией, надо признать. Первокурсники — простое топливо. А вот «эй, все сюда» — это уже изыск и расчёт.

Лику Смольскую привели быстро. Она вошла, как в театр, не как на казнь: идеально заплетённая коса, ровная строчка на воротнике, взгляд — в упор, улыбка — едва заметная, из тех, что не раскрываются до конца, чтобы случайно не показать зубы. От неё действительно пахло дорогими свечами — воском с ладанным подтоном, и ещё дорогими чернилами, такими, что не расплываются даже на дешёвой бумаге.