Чтение онлайн

Конечно, я вырубился не совсем и даже не наглухо. Впечатление было даже, что я не сплю, – уж очень все, что мне мерещилось, было похоже на явь. Вместе с тем я ни на минуту не забывал, что я сплю. Вот такая ерунда.

Неведомо откуда опять возникла знакомая картинка палаты с приборами и компьютерами, откуда меня увезли несколько часов назад, и появился все тот же дядька в камуфляже, с вязаной маской на лице. Самого себя я, как это ни странно, вовсе не видел. «Главный камуфляжник» – другого названия я ему придумать так и не сумел – опять уставился на меня своими грустно-мрачными глазами и заговорил. На сей раз он заговорил по-русски, хотя до этого я от него ни одного русского слова не слышал. Английский, унаследованный от Брауна, я никуда не потерял, испанский мне тоже сохранили, однако то, что бывший «серый кардинал» заговорил по-русски, должно было иметь какой-то смысл. Смысл этот до меня дошел. Только после того, как я понял: он общается со мной по телепатии.

– Привет! – сказал он. – Ты нормальна себя чувствуешь?

– Да, – ответил я, – по-моему, все в порядке. – Признаков раздвоения не ощущаешь? – Нет. Я один. Брауна нет, только кое-что из его памяти.

– Это хорошо. Теперь слушай и запоминай. Ты возвращаешься в Россию. Как ты сможешь там устроить свою жизнь – твое дело. Если захочешь угодить в сумасшедший дом, можешь рассказывать все, что заблагорассудится. Все равно никто не поверит. В твоих документах – а верить будут только им! – будет отражено совсем другое, выдуманное нами, но куда более правдоподобное. Если будешь придерживаться этого – станешь жить нормально. Так вот, согласно твоим документам, ты отбыл год в дисциплинарном батальоне по статье за неуставные взаимоотношения, затем честно дослужил, сколько положено, и даже вновь был принять в комсомол. Правда, уже не в Германии, а в СССР. Пребывание в дисбате не влечет за собой судимости и связанных с нею ограничений в правах. Все, что ты мог запомнить о дисбате, мы тебе загрузим в память. Оно будет смотреться так же, как то, что ты помнишь о Брауне, – будто кадры из когда-то увиденного фильма. Но ты сможешь достаточно толково пересказать это тогда, когда понадобится.

– Зачем вам все это?

– Узнаешь в свое время. Запомни на всю жизнь: ты – наш. Ты будешь жить под нашим контролем и выполнять наши указания, если нам это понадобится. Сам по себе ты – никто и должен это осознавать. Это нелегко осознать, но придется. Если не захочешь, все равно заставим, отказаться не сможешь. Ты – робот, понял?

Конечно, я понял. То есть не совсем в общем-то, но уловил, что попал в зависимость, от которой не так просто будет отвертеться. Еще во сне понял, но убедился только наяву.

Дело в том, что проснуться я ожидал где угодно, но только не там, где проснулся. Не знаю даже, сразу ли я в это поверил или думал, что сон продолжается.

– Вставай, зема, дембель неизбежен! – услышал я бодренький, хотя и хриплый голос. На меня дохнуло долговременным перегаром, в уши ворвался неразборчивый гомон плацкартного вагона, стук колес на стыках. Глаза с трудом открылись и увидели замызганное окно, за которым пробегали пропыленные древонасаждения, телеграфные столбы эпохи первые пятилеток, свежескошенные луга, приземистые деревеньки с крестами телевизионных антенн над крышами. В отсеке вагона сидела очень бухая и довольная жизнью публика из разных родов войск, наслаждавшаяся волей и приближением родных мест. Меня тормошил за локоть лохматый парень в майке-тельняшке с наколотой на плече вэдэвэшной эмблемой и надписью «Витебск» – должно быть, служил там.

– Вставай, похмеляйся, рабочий народ! – дурашливо запел братан, протягивая мне солидную эмалированную кружку, заныканную, должно быть, в родной части. Кружка, само собой, была не пустая, в ней плескалась то ли плохая водка, то ли хороший самогон.

– Не нюхай, не нюхай, корефан! – подбодрил лохматый. – Залпом – и все ништяк!

Голова у меня действительно побаливала, а во рту было гнусно. Похмельный синдром сделал меня тупым и невосприимчивым.

От выпитого полегчало. Я ощутил даже какую-то легкость и освобождение. Хотя я по-прежнему не понимал, почему не помню, как здесь оказался, волноваться из-за этого мне было лень. Хрен его знает, как они меня перетащили через границу и привезли в Союз – это их проблемы!

– А корешки у тебя, зема, так себе! – заметил витебский. – Принесли, закатили на полку – и пошли. Вроде им выходить на следующей… Ты посмотри по карманам, не свистнули чего-нибудь?

– Какие корешки? – удивился я. – Я один ехал…

– Это ж надо так нажраться? Ты чего, не помнишь, с кем пил? Опять же они вроде бы с тобой из одной части, служили вместе…

– Они не из нашей роты… – сказал я, потому что был убежден, уж тут-то не ошибаюсь.

– А-а, ну тогда ясно… – понял лохматый. – У нас между ротами тоже напряги были. Вплоть до полной месиловки. Тогда они, считай, вообще орлы. Чемоданчик занесли. Ты только глянь в него. Могли и скоммуниздить, если что нормальное было.

У меня едва не вырвалось: «А что, у меня и чемодан был?», потому что точно помнил, как меня сажали в самолет без всякого чемодана. Однако не захотелось выглядеть уж совсем идиотом. Тем более что чемоданчик был действительно МОЙ. Именно этот чемоданчик я некогда приготовил на дембель, купив его в нашем военторге. Толстенький такой «дипломатик». Но он, этот «дипломат», должен был остаться в нашей ротной каптерке, на нашей родной гэдээровской горочке. Неужели я по дороге из Штатов ненадолго в часть заехал? Да меня б там тут же в трибунал поволокли. Или хотя бы на губу для начала.

Я открыл чемодан. Нет, это точно был мой! На внутренней стороне была наклеена открытка-самоделка, сделанная нашим доморощенным фотографом в овале моя личная рожа, которой я самое зверское выражение придал, а вокруг пушки, танки, ракеты, корабли и флаги.

В чемодане лежал дембельский альбом, две пары трусов и маек, четыре пары разноцветных носков, мыльница с куском мыла «Красная Москва» в нераспечатанной упаковке, пластмассовый цилиндрик с зубной щеткой, тюбик зубной пасты «Хлородент», помазок и бритвенный станок.

– Денег не было? – спросил лохматый.

– Я не помню, – сказал я, – может, пропил. На всякий случай я все-таки полез в карман и нашел бумажник. Там по-прежнему находились военный и комсомольский билеты, авторучка за 35 копеек и фотография Наташи Ивановой. Однако сверх этого там оказалось двадцать пять рублей пятерками и отпускное свидетельство. Согласно ему я должен был встать на учет в Кунцевском РВК города Москвы.

– Мальчики! – не очень свежая, но молодящаяся проводница появилась в проходе – Давайте сворачиваться! К Москве подъезжаем. Билеты кому нужны?

– Нужны! Перекомпостировать надо! А я просто на память возьму! – загалдели мужики и растащили из кожаной сумочки проводницы, где были рассованы по ячейкам наши плацкарты, каждый свой билет. Лохматый при этом порадовал проводницу тем, что погладил ее по объемистой заднице.

Я развернул билет и обнаружил, что ехал от какой-то совершенно неизвестной мне станции. Может, когда нас везли из учебки в Германию, я ее и проезжал, но явно ночью и без остановки… Не то Комаровичи, не то Закоровичи – короче, где-то в Белоруссии.

– Как тебя звать-то? – спросил лохматый.

– Николай.

– А я Игорь. Ты москвич?

– Да вроде бы. Детдомовский.

– Ну и куда ты теперь? – озабоченно посерьезнел Игорь.

– Пойду в детдом для начала, авось не прогонят.

– А потом?

– Потом в военкомат. Может, направление дадут куда-нибудь или комсомольскую путевку.

– Ага, в Сибирь, по зову сердца, гнуса кормить, – хмыкнул Игорь – На фига тебе? Даже если в Москве предложат – все равно хреново. Либо ментуру, либо водилой, если умеешь, только сперва на курсах покантуешься со степухой в полста рэ.