Чтение онлайн

— Надеюсь, всё это будет происходить в режиме секретности? — Грант скривился.

— Несомненно, полковник! Никто не заинтересован в ещё больших проблемах с электоратом. Все материалы по этому расследованию уже признаны Сенатом государственной тайной. Допуск к ним будет у строго ограниченного числа людей. И все они подпишут документ об ответственности за разглашение.

— Это правильно, сэр! — оценил Грант. — Сказать по правде: нам очень повезло с этой эпидемией. Нацисты уничтожили сами себя, Советы, скорее всего, не успеют вымереть до того, как их беженцы разнесут заразу по Азии, и проблема с азиатами вскоре решится сама собой. Соединённые Штаты станут полноправным хозяином мира, как и должно быть. Поэтому сейчас не до миндальничания с родственниками заражённых. Эпидемия должна умереть в Гудзоновом заливе вместе с теми, кто её сюда привёз. Это единственный способ спасти Америку. Мы не можем рисковать жизнями сотен миллионов ради жизней сотен тысяч.

— Совершенно с вами согласен, полковник! К счастью, в Сенате это понимают, так что данная позиция является общей. Но собрать доказательства в свою защиту не помешает. — Даллес поднялся, давая понять, что разговор окончен: — Уверен, ни вы, ни я не желаем оказаться крайними в этой трагической истории.

— Я лично подготовлю всё что есть! — заявил полковник. — Завтра все документы будут лежать у вас на столе! Можете на меня положиться, сэр!

Они коротко попрощались, и Грант покинул кабинет Даллеса.

17 июня 1941 г. Москва, НИИ мозга, два часа пополудни

Громко дребезжащая центрифуга прекратила раскручиваться, и её вращение начало замедляться. Стоящий возле входа в лабораторное помещение офицер НКВД в противогазе, поверх формы облачённый в защитный балахон, облегчённо выдохнул. У этой адской машины, в которой учёные смешивали свои препараты, пару дней назад полетел подшипник. К счастью, крутить она от этого не перестала, но стала дребезжать на весь этаж так, что у него голова раскалывается.

В другое время подшипник давно уже заменили бы, но сейчас найти новый не так-то просто: часть Москвы от Садового кольца и дальше заражена, оцеплена войсками и полностью изолирована. Садовое сейчас заполнено солдатами в противогазах и представляет собой одну большую пулемётную точку. В другой части Москвы, которая осталась внутри Садового кольца, введён строжайший карантин, выходить на улицу запрещено. И завод, и склад, где есть эти подшипники, остались за Садовым кольцом. Так что соваться туда без крайней необходимости никто не хочет, а учёные сказали, что пока машинка крутит свою ёмкость, менять её не нужно. Тем более ценою чьих-то жизней.

Останавливающаяся центрифуга окончательно замерла, и часовой перевёл взгляд на сидящего рядом с ней Сеченова. Учёный спал, сидя на стуле. Офицер шагнул к нему и остановился. Пусть поспит ещё минуту. С тех пор как Захаров заразил сам себя коричневой чумой, в чистой части НИИ Сеченов всё делает один и почти никогда не спит. Ему, конечно, натаскали сюда всяких помощников, но толка от них мало. Даже он, офицер НКВД, больше понимает в полимерах, чем все эти помощнички. Потому что он охраняет эти лаборатории четвёртый месяц, а они о полимерах впервые слышат. И даже не скрывают, что это нечто сродни фантастике, понять это сможет далеко не каждый, а досконально разобраться и вовсе годы требуются.

Так что судьба СССР сейчас целиком зависит от двух человек. А если Захаров умрёт, то от одного. Офицер вспомнил, как неделю назад генерал-лейтенант Хрущёв, член Военного совета, оставшийся в Москве за главного после того, как всё правительство эвакуировали в Куйбышев, примчался сюда, бросив всё. Потому что ему доложили, что Сеченов с Захаровым решили заразить себя коричневой чумой. Переполох поднялся такой, что Берия с Маленковым не примчались сюда только потому, что от Куйбышева до Москвы 800 км с гаком. К счастью, выяснилось, что заразить себя учёные решили не вдвоём. Инфекцию себе занёс только Захаров.

— Зачем?! — Хрущёв был бледен как полотно. Он стоял у стеклянной перегородки, которую 2 месяца назад установили между чистой и грязной зонами в центральной лаборатории, и переводил ошарашенный взгляд с Сеченова, стоявшего рядом, на Захарова, невозмутимо глядевшего на него из-за стекла. — Зачем вы решили испытывать вакцину на себе?! Харитон Радеонович, у нас что, людей не хватает?! Только скажите, я притащу сюда тысячу подопытных!

— Таскать сюда никого не нужно, — хмуро заявил Сеченов. — У нас есть подопытные. Все они добровольно откликнулись на наш зов, как вы, надеюсь, помните. Их никто не заставлял, они знали, что, скорее всего, погибнут, но пришли сюда ради того, чтобы все остальные могли спастись.

— Тем более! — нервно парировал генерал Хрущёв. — Для чего было заражать себя?!

— Это с самого начала была моя идея, — Захаров безразлично пожал плечами, мол, ну и что с того? — Стало быть, мне и испытывать финальный вариант вакцины. Если сработает — мы будем точно знать, как действует механизм антивирусной химеры.

— А если нет?! — воскликнул Хрущёв, но Захаров оборвал его, отмахнувшись:

— А если нет, то всё это станет уже неважно. Потому что других вариантов прекратить эпидемию у нас нет. И уже не будет.

В общем, Хрущёв уехал в тот день, держась за голову и пребывая в полнейшем шоке. С тех пор от него сюда ежедневно приезжает офицер связи майор Муравьёва. Нормальная такая тётка, даром что под сорок, бойкая бабёнка и симпатичная! Будь сейчас всё по-старому, без смертельных эпидемий и гор трупов, он был бы не прочь рискнуть её закадрить. А так… тут бы живым остаться. Эпидемия уже здесь, половина Москвы вымерла, вторая половина не заразилась лишь потому, что Садовое оцепили заранее, ещё тогда, когда шла подготовка к эвакуации в Куйбышев товарища Сталина. Как только она началась, пересекать Садовое стало запрещено. Те, кому это было позволено, сдавали кровь на анализ, и только потом их пропускали через оцепление.

Оцепление, кстати, тройное. Первая линия стоит на внешней стороне Садового кольца, вторая — на внутренней. А третья — это пулемётные заградотряды НКВД, расположенные в домах за второй линией. Их задача расстреливать всех, в том числе солдат оцепления, если кто-то нарушает размеченные границы или снимает противогаз либо защитный балахон. Противогаз и балахон на улице снимать запрещено. Впрочем, лично он ещё ни разу не видел своими глазами идиота, который бы снял всё это добровольно.

Вместо одной минуты прошло две, и офицер подошёл к спящему учёному.

— Товарищ Сеченов! — он осторожно потряс его за плечо. — Дмитрий Сергеевич!

— А? Что? — встрепенулся учёный, неуклюже вскакивая со стула и замечая неподвижную центрифугу. — Вот дьявольщина! Центрифуга всё-таки сломалась!

— Не сломалась она! — пробубнил через противогаз офицер, повышая голос, чтобы его было слышно лучше. — Открутила положенное время и остановилась!

— Сколько я проспал? — сообразил Сеченов, бросаясь к центрифуге. — Реакция могла начаться и уже прогореть!