Чтение онлайн

— Идём со мной!

Она повела меня через весь коридор к председателю комиссии.

— Алексей Алексеевич! — она зашла в кабинет, потащила меня за собой за руку, словно дошкольника. — Вот!

— Что, вот? — председатель медкомиссии сидел в кресле у окна и пил кофе, держа в руках толстенную красную книжку, в которой я опознал один из двенадцати томов Александра Дюма. — Что случилось, Кира Маратовна?

— Призывник Ковалёв, — сообщила невропатолог, толкая меня в спину, придвигая к председателю комиссии. — У него полгода назад были открытая ЧМТ, перелом позвоночника. Месяц находился в коме. А в личном деле пусто! Ни одной записи.

— М-да? — вздохнул председатель. — Ну что ж, хорошо… Запросите медкарту из поликлиники с места жительства. Пусть внесут изменения. И все проблемы…

— Я уже сто раз говорила об этом! — терпеливо сказала Кира Маратовна. — Что сначала надо карты из поликлиник запрашивать! А потом уже проводить медосмотр. Тут вот с ним, — она опять меня пнула в спину, — вопиющий случай! Хорошо, что я про него знаю! А как быть с другими, которые лечатся у других врачей, у которых другие патологии? Их сходу не определить. Вы готовы взять на себя ответственность отправить в армию больных?

— Хорошо, хорошо! — председатель комиссии вздохнул, встал с кресла, подошел к своему столу. — Я дам распоряжение подготовить запросы на каждого призывника в медучреждения по месту жительства.

— Идём! — невропатолог снова ухватила меня за руку и потащила к себе.

— Садись! — а сама принялась что-то писать в моём деле. Писала она долго и много — две страницы убористым почерком. Потом сунула дело мне:

— Свободен.

— В смысле? — удивился я.

— Иди дальше по врачам, — пояснила врач. — Только я по своей линии написала заключение о твоей негодности к службе в армии. Всё!

Я вышел в коридор, не зная радоваться мне или нет.

— Ты что так долго? — хмуро спросил Мишка, перед тем как зайти следующим.

— Потом, — отмахнулся я.

После прохождения медкомиссии, на которой меня признали негодным, мы потянулись к 12-му кабинету за отмеченными повестками. Заходили так же, почти голыми, в одних трусах по одному. Передо мной в очереди оказался вдруг каким-то образом тот самый шутник Ступаков. Он зашел в кабинет. Прошло минут пять. Ступаков не выходил. Еще через пять минут он выскочил в коридор, крикнув:

— Забей себе эту повестку плашмя, сам знаешь, куда!

И направился в актовый зал переодеваться.

Пожав плечами, я зашел в кабинет. Там возле стола стоял давешний пузатый прапорщик с багровым лицом и крутил в руках бланк повестки.

— Ковалев, — представился я.

Девушка за столом протянула мне повестку.

— Свободен!

В актовом зале, одеваясь, я услышал, что прапорщик попытался заставить Ступакова мыть полы во всём военкомате. А то, дескать, если откажется, то повестку не отдаст.

— Она мне нах не нужна! — ухмыльнулся призывник. — Нашел, блин, поломойку!

— Я тебя служить загоню туда, где у тебя зубы сами выпадут! — прапорщик встал в дверях актового зала. — В Афган пойдешь служить! Посмотришь тогда, пацан, кого ты нафиг послал!

— Да пошел ты! — Ступаков прошел мимо него на выход.

Домой после комиссии добирались кто как. Я предложил Мишке зайти в Блинную съесть по порции пельменей, благо она находилась совсем недалеко — всего три остановки на троллейбусе. Неожиданно нам компанию решили составить Юрка Никитин и Олег Тараскин.

По дороге я сообщил о заключении, которое написала мне наша врачиха.

— Ну, а что ты хотел? — совершенно не удивляясь, буркнул Юрка Никитин. — Удивительно, если бы было по-другому.

— Раньше тех, кто в армии не служил, девки не уважали, — гыгыкнул Тараскин. — И не только девки.

— Раньше было раньше, — сказал Мишка. — Сейчас армия не та. Дедовщина, воровство, сплошной бардак. Ребята, кто служили, в один голос говорят: есть возможность — откоси! Так что повезло тебе, Тоха!

— Армия это большая семья. Но лучше быть сиротой! — с серьезным выражением лица глубокомысленно заключил Юрка.

Тараскин демонстративно фыркнул и отвернулся.

Мы взяли по порции пельменей. У Олежки на пельмени не хватило денег, он взял порцию блинов. Видимо, попросить взаймы у одноклассников посчитал для себя зазорным. Я же заплатил за себя и за Мишку.

Мы сели за стол.

— Maman квартиру на заводе получила, — сообщил я, уплетая пельмени. — На каникулах переезжать собираемся.

— Хорошо, — флегматично отозвался Мишка.

— Поздравляю! — сказал Юрка. — Доучиваться с нами будешь или надумал переводиться?

— Конечно, с нами! — ответил я.

— Везёт вам! — выдал Олег Тараскин. — В каком районе?

— Не знаю, — соврал я. — Maman еще не говорила.

Новость, что я признан негодным к службе в армии, которая, с одной стороны меня обрадовала, а с другой, честно говоря, раздосадовала, на моё счастье, в школе распространения не получила.

Maman дома только иронически хмыкнула и довольно кивнула:

— Ну, вот и хорошо. Нечего тебе там делать!

До каникул оставались два дня. Оценки нам за четверть не выставлялись (в 9–10-х классах итоговые оценки выставлялись за полугодие).

Елена Витальевна с больничного не выходила. Физику у нас по-прежнему вёл директор.

Визит инструктора из райкома ВЛКСМ тоже обошелся без последствий.

Учителя в последние дни учебы почти не зверствовали. Наталья Михайловна ходила непонятно от чего задумчивая, даже домашку не проверяла.

Молекула в начале урока поставила задачу читать очередной параграф учебника, потом села на своё место, напоминая нахохлившегося воробья на жердочке, и весь урок молчала.

Нина Терентьевна тоже не спрашивала, заставила всех читать стихи Маяковского по учебнику.

А в пятницу, в последний день учебы перед каникулами в «курилке», в туалете на третьем этаже, Максим Иванович по секрету мне и Мишке сообщил, что Елену Витальевну Середину уже решено переизбрать сразу, как она выйдет с больничного. Секретарём парткома школы согласилась быть учитель истории и завуч Малевская Людмила Николаевна.